Чтение онлайн

С гуманной точки зрения, решение Генриха было неоправданным: приказ убивать раненых и безоружных пленников нарушал все принципы приличия и христианской морали. С рыцарской точки зрения, оно также было предосудительным. "Убивать того, кто сдается, противоречит праву и благородству", — писала несколькими годами ранее Кристина Пизанская. Правила ведения войны гласили, что к сдавшемуся человеку следует относиться милосердно, "то есть пощадить его жизнь, и, что еще важнее, хозяин [то есть пленитель] обязан защищать своего пленника от любого, кто хочет причинить ему вред". При таком прочтении не только король, но и люди, которым сдались пленники, нарушили свои рыцарские обязательства. Однако с военной точки зрения решение Генриха было полностью оправданным. Безопасность его собственных людей была для него главным приоритетом. Даже Кристина Пизанская признавала, что принц имеет право казнить захваченного и переданного ему противника, если он убежден, что ему самому и его людям будет причинен большой вред, если он позволит ему выйти на свободу. [570] С пленных могли снять шлемы при захвате, и они были безоружны, но поле боя было усеяно доспехами и оружием павших, и французам не потребовалось бы много изобретательности или энергии, чтобы перевооружиться, пока их пленители были заняты отражением повторной атаки. А атака сразу на двух фронтах означала бы смерть для небольшого английского войска.

Невозможно узнать, сколько французских пленных было убито в результате приказа Генриха, не в последнюю очередь потому, что мы не имеем представления о том, сколько их было взято на этом этапе битвы. Рассказы очевидцев о том, как проводилась расправа, противоречивы, что усугубляет дело, поскольку казнь подразумевают длительный процесс, который не мог быть исполнен в тех условиях. Капеллан говорит, что все пленники, "кроме герцогов Орлеанского и Бурбонского, некоторых других знаменитых людей, которые участвовали в битве, и очень немногих других, были убиты мечами либо своих пленителей, либо тех, кто шел следом". [571] Кто решал, какие пленники были достаточно знамениты, чтобы их пощадили? Как они и "немногие другие" были отделены от остальных, приговоренных к смерти?

Другой наш очевидец, Лефевр де Сен-Реми, рассказывает, что когда был отдан приказ, те, кто захватил пленных, не захотели их убивать — нежелание, которое он, довольно немилосердно, объясняет скорее желанием не потерять выкуп, чем каким-либо чувством рыцарского долга по отношению к самим пленникам. Столкнувшись с таким неповиновением, король был вынужден назначить одного эсквайра и двести лучников для совершения массовой казни. "И упомянутый эсквайр исполнил приказ короля, что было весьма плачевно. Ибо там хладнокровно убили всех французских дворян, отрубили им головы и лица, что было шокирующим зрелищем". [572] И снова возникает вопрос о том, как быстро можно было собрать двести лучников для этой казни и как их можно было изъять из неминуемой битвы. Если пленных было несколько тысяч, как предполагают некоторые современные комментаторы, [573] то сколько времени должно было уйти на то, чтобы обезглавить их всех? И если их было так много, то почему они не сопротивлялись, когда им нечего было терять?

В этом конкретном случае у нас есть третий очевидец, который проливает более леденящий свет на убийства. Военная карьера Жильбера де Ланнуа началась в 1399 году, когда он принял участие в набеге французов на остров Уайт, а затем в 1400 году — на Фалмут. С 1403 по 1408 год он находился на службе у Жана де Верчина, сенешаля Эно, сопровождая его в крестовом походе на восток, на турнире в Валенсии и в войне против мавров в Испании. Ланнуа сражался в походах герцога Бургундского в 1408 и 1412 годах, также участвовал в испанской кампании и в прусских крестовых походах, где после тяжелого ранения при осаде Массова вступил в рыцарский орден. Он только что вернулся из плена в Англии, где был заключен в тюрьму во время паломничества к трону Святого Патрика, и добился своего освобождения, заплатив выкуп, в который внес свой вклад герцог Бургундский. [574]

Теперь его постигло несчастье попасть в плен во второй раз. Хотя он ничего не говорит об этой битве, которую он называет битвой при Руссовиле, он сообщает, что был ранен в колено и в голову и лежал с мертвыми, пока его не нашли те, кто искал пленных, схватили и недолго держали под охраной, а затем отвели в соседний дом с десятью или двенадцатью другими пленными, "все они были беспомощны". Когда раздался крик, что все должны убить своих пленников, "чтобы сделать это как можно быстрее, огонь был брошен в дом, где мы были беспомощны". Но, по милости Божьей, я на четвереньках выбрался наружу и подальше отполз от пламени…". Не имея возможности идти дальше, он был снова захвачен, когда англичане вернулись. Признанный по гербу ценным пленником, он был продан ловкому сборщику выкупов сэру Джону Корнуоллу. [575]

Жильбер де Ланнуа не сообщает о судьбе своих товарищей по плену, хотя можно предположить, что они погибли в пламени. Непринужденная жестокость его рассказа имеет гораздо более достоверное звучание, чем у капеллана или Лефевра де Сен-Реми, и это был бы более быстрый и эффективный метод избавления от большого количества пленных, хотя, тем не менее, приходится сомневаться в том, сколько человек могло быть убито таким способом, поскольку не все пленные были уведены с поля боя, и некоторые, как свидетельствуют другие очевидцы, были убиты там, где находились. Некоторые современные историки утверждают, [576] что эта массовая казнь была причиной гибели стольких французских дворян при Азенкуре. Но они игнорируют тот факт, что победа не могла быть достигнута такой маленькой армией без чрезвычайно высоких потерь среди их противников в ходе сражения, о чем так красочно рассказывают хронисты-современники. Решение убить пленных было, несомненно, безжалостным. Однако если бы Генрих пощадил их и они снова вступили в бой, исход дня был бы совершенно иным, а самого Генриха обвинили бы в уничтожении собственных людей из-за слабости сердца или неуместного милосердия. Примечательно, что ни один из его современников, даже среди французов, не критиковал его решение. [577]

Была ли вообще реальная необходимость убивать пленных? Некоторые историки, вслед за монахом Сен-Дени, утверждают, что реальной угрозы возобновления французской атаки не было, и что весь этот ужасный эпизод был основан на панической реакции на ложную тревогу. Жильбер де Ланнуа, напротив, считает, что приказ был отдан в связи с атакой предпринятой Антуаном, герцогом Брабантским. [578] Это вполне возможно, поскольку герцог прибыл на поле боя очень поздно. Как и его старший брат Иоанн Бесстрашный, Антуан не присоединился к остальным французским принцам, собравшимся в Руане. Вместо этого он держался в стороне, пока англичане не перешли Сомму и не стало ясно, что сражение неизбежно. В этот момент его верность своей стране оказалась сильнее верности брату. 23 октября он пустился в стремительный марш из Брюсселя через свое герцогство, двигаясь днем и ночью с такой скоростью, что не все его люди могли за ним угнаться. К утру 25 октября он был в Перне, на полпути между Бетюном и Сен-Полем, где отслужил мессу, прежде чем продолжить свой путь. Как раз во время вознесения заупокойной службы ему сообщили, что битва произойдет до полудня. Когда оставалось пройти еще около пятнадцати миль, он и его свита вскочили на коней и поскакали, как фурии, к Азенкуру. В спешке герцог не успел облачиться в полный доспех и сюрко со своим гербом. Поэтому он позаимствовал доспехи своего камергера и, сорвав с древка два вымпела со своим гербом, надел один на шею в качестве импровизированного герба, а другой на копье, чтобы он служил ему знаменем. Затем он бросился в бой, за ним последовали его люди, и он был быстро зарублен и убит, поскольку его импровизированный герб не смог защитить его. [579]

На протяжении всего этого французский конный арьергард, очевидно, стоял в стороне. Современные хронисты винили в этом отсутствие командиров, которые оставили их присоединившись к пешим сражающимся, так что некому было вести их в бой или отдать приказ наступать. [580] Справедливости ради надо сказать, что они мало что могли сделать. Их предназначение состояло в том, чтобы преследовать и рубить англичан, когда они будут бежать, после того как кавалерия, авангард и основная часть армии прорвут их ряды. Когда этого не произошло, они не смогли эффективно вмешаться, потому что их путь к врагу преграждали их собственные товарищи по оружию. Только после того, как французские войска были уничтожены или отступили в смятении, стало возможным проведение кавалерийской атаки, к тому времени совершенно бессмысленной.

Те, кто командовал арьергардом, графы Даммартен и Фокемберг и мессир де Ларуа, изо всех сил старались сохранить своих людей вместе и в порядке, как только стало ясно, что битва идет не их пользу. Хотя им не удалось предотвратить бегство многих из них, они, наконец, собрали значительное число людей и, с развевающимися знаменами и прапорами, двинулись в атаку. Независимо от того, присоединился ли к ним сам Клинье де Брабант, эта пестрая группа французов, бретонцев, гасконцев и пуатевинцев объединилась в последней смелой попытке спасти честь Франции. Она была обречена на провал. Как и те, кто был до них, они были встречены градом стрел и пали вместе со своими товарищами на поле боя. Все их предводители, кроме графа Даммартена и Клинье де Брабанта, были убиты. Благородство и самопожертвование, проявленные ими, вызвали лишь презрение соотечественников, которые возложили вину за приказ Генриха убить пленных на "эту проклятую компанию французов". [581]

Вина была возложена и на третью группу людей. На последних стадиях битвы, когда англичане были заняты другими делами, была поднята тревога, что их атакуют с тыла. Если бы это было правдой, англичане оказались бы между двумя фронтами и в смертельной опасности, что опять же дало бы достаточное основание отдать приказ об убийстве пленных. На самом деле, хотя нападение действительно имело место, оно было совершено не на саму армию, а на обоз. Современные летописцы обвиняют местных жителей в совершении грабежа и предполагают, что это была спонтанная акция, вызванная стремлением захватить богатую добычу. Три бургундца, Исембарр д'Азинкур, Робинэ де Бурнонвиль и Рифларт де Пламассе, в сопровождении небольшого количества латников и около шестисот крестьян или "людей низкого сословия" из района Хесдин, были признаны виновными в этом нападении. [582]

Возможно, что это было частью официального французского плана сражения. Атака на "прислужников и обоз" за английскими линиями была предусмотрена в предыдущем плане маршала Бусико, и для ее осуществления был назначен отряд из нескольких сотен конных людей под командованием Луи де Бурдона. [583] В день сражения де Бурдон был переведен на более важные дела, но это не обязательно означало, что идея была оставлена, тем более что во французских рядах не было недостатка в людях. Что может быть естественнее, чем поручить эту задачу местным жителям, которые досконально знали местность и могли тайно проложить себе путь в обход английских позиций?