Чтение онлайн

— А кто такой Дэвис? — спросил Рамсес, отдав пустую кружку обратно, после чего он снова лег.

— Вот ото и я присяду, — сказала бабуля и села на неказистый деревянный стул, который приходился по возрасту к большому письменному столу «времен железного Феликса». Со всей очевидностью, купленные у одного и того же мастера, в одно и то же время, они так и простояли по сей день вместе. Оба предмета мебели были изрядно потерты и в нескольких местах имелись трещины, а признаков краски на поверхности за все время существования у них отродясь не было. — То, правнучок, — ответила, наконец, она и решила сесть поудобней.

Стул изрядно поскрипел, словно того унижали — не считаясь с возрастом, продолжали эксплуатировать.

— А ты сам-то, кем будешь? — теперь поинтересовалась она.

Рамсес задумался, но ему ничего не пришло на ум.

— Партизан, что ли? Молчишь, — пошутила бабуля и сама же посмеялась.

Он никак не отреагировал. Вместо этого Рамсес осмотрел комнату с выбеленными стенами. Помимо уже состоявшегося знакомства с предметами, он обратил внимание на ковер — плетенный из каких-то лоскутков в основном желтого и зеленого цветов. И больше ничего особенного в этой комнате взглядом он не отыскал. Пожалуй, стареющие деревянные фрамуги окна могли единственно «похвастаться» благородной величественностью времен. На что указывала краска, которая с годами превратилась в многослойную радугу, отчего она периодически лопалась, но поверхность каждый раз ублажали новым тоном. Сейчас им, как и стены, являлся цвет белый.

— Я, где? — спросил Рамсес вместо того, чтобы назвать свое имя, которое он не смог вспомнить.

— Где, где, — вздыхая, отчиканела бабуля и коротко, но более громогласно и отчетливо ляпнула: — В избе! Не желаешь называться, так и ладно. Вставай! Есть пойдем! — скомандовала она и, напуская строгости, недовольно спросила: — Или тоже сюда принести?

— Я встану, — тихо повиновался недовольному тону Рамсес.

— То и вставай, — на сей раз, спокойно среагировала бабуля и устало добавила: — Негоже до обеда-то спать.

— А обычно скольки я сплю? — поинтересовался он на манер бабули, мелодичная речь которой, лаская колоритным произношением уши собеседника, магическим образом подстраивала под себя любого говорившего с ней.

— Почем же, милок, я знаю? Нынче ты спишь со вчера. Як Дэвис-то тебя привез к нам.

— Я приехал с Дэвисом?

— В корыте!

— В каком корыте? — от удивления, сам того не ожидая от себя, Рамсес тоже протянул букву «о» и сделал на ней ударение, точно так же, как произносит бабуля, когда в распоряжение ее речи попадаются слова с «о».

— Корыто, як корыто и не скалься мне! — сказала она, упреждая наперед собеседника, чтобы он больше не передразнивал!

— А…где сейчас Дэвис? — спросил Рамсес, подозревая, что от бабули нормальных ответов, как и (определенно) знакомого произношения русских слов, не добьешься.

— Да, за хлибом пошел и што ж пропал, — немного порассуждала она и тут же вновь скомандовала: — Пойдем есть!

Бабуля с трудом встала и медленно, не особо поднимая ноги, направилась в соседнюю комнату, как и прежде, шоркая подошвой.

Из последних сил он поднялся с кровати. Ныла голова и ломило все тело. Раздавленное состояние увлекало за собой остатки сил и ему захотелось лечь обратно.

— Ты встал-то? — вопросила бабуля из соседней комнаты.

— Иду, — невесело откликнулся Рамсес.

Только теперь он обратил внимание, что раздет до плавок. Кровать была железной и по обе стороны с душками, у изголовья они были выше, где на плечиках Рамсес увидел аккуратно висевшую одежду.

— Мне это надеть? — как можно громче и покороче спросил Рамсес.

— Так вона ж твоя? — отозвалась бабуля. — Дэвис-то почистил ее и погладил.

Понадобилось время, чтобы Рамсес оделся, но бабуля его не торопила и более не звала. Когда он, наконец-то, сделал первый шаг, то слегка пошатнулся, но устоял на ногах. Второй шаг дался немного уверенней: в целом же походка не особо отличалась по темпу и подъему ног над уровнем пола от бабули. Так же, как и она, он медленно проследовал в соседнюю комнату.

За стол они сели вдвоем. Комната, где они теперь находились, окном и видом стен в точности копировала предыдущее помещение. Рознила оба пространства лишь русская печь больших размеров, и таких, что всей своей длиной она делила комнаты.

Эта неказистая, но белая — не иначе как — светлица с неидеально ровной поверхностью стен была наполнена кухонной утварью, которая аккуратно расположилась на открытых «дореволюционных» полках. Продолговатый потрескавшийся с годами и изрядно потертый обеденный стол с толстой столешницей, за которым сидели они, был дополнен тремя табуретками, как и в предыдущей комнате, по возрасту определенно подходя к высокому тут своему столищу.

— Соль запамятовала, — заботливо спохватилась бабуля. Она встала и подошла к одной из полок, причитая: — уж не знаю, принесет ли, нет, окаянный, тот хлиб. Бывало, як упретси, — она махнула рукой, возвращаясь за стол с солонкой, — да не вернется, поки не стемнеет. А я уж и тебя заждалась, пока ты проснешься. Есть уж больно охото, — добавила она после паузы, медленно и тяжело присаживаясь за стол.

Из предложенного бабулей в качестве еды был суп. Перед каждым стояла алюминиевая миска в комплекте с ложкой из того же мягкого металла и больше ничего.

Рамсес взял в руку ложку.

— Погодь! — строго сказала бабуля, а добавляя, она тон смягчила: — Помолиться-то перед едой надобно.

Он опустил ложку и, пытаясь понять, что происходит, спросил:

— Это как? Оно обязательно?

— Помолиться — не обязательно, а за пищу не поблагодарить — грех!

Тяжело представляя, о чем идет разговор, он добавил:

— Всегда?

— Грех-то? — переспросила она и сама же ответила: — Да, всегда, — затем она усмехнулась, задействовав часть мелких морщин у рта, — чудной ты! — после сказанного как вердикт по отношению к нему, бабуля смякла и спокойно сказала: — Посиди молча, пока я помолюсь. А станем кушать, и поговорим. Так-то с голоду помрем, пока ты все переспросишь.

Старые морщинистые пальцы она сжала в кулак и на него положила ладонь другой руки с тем же древним кожаным покровом. Острыми локтями она оперлась на край стола, а лбом, порезанным глубокими складками, как отметинами прожитых десятилетий, она прикоснулась к кисти рук. Закрыв глаза, бабуля наклонила голову и, прервав тишину, о чем-то тихо начала вещать. Закончив молитву, она перекрестилась.

— Ноги болять, уж не могу стоять подолгу, — посетовала она. — Ешь, милок. Теперь ешь.

Еда оказалась вкусной, о чем вслух сообщил Рамсес.

На что бабуля, похожая в платье на одинокую раритетную модель штучного экземпляра для демонстрации подсолнухов, ответила:

— Со свого огороду: и копусточка, и морковь, и лучок — все там и жарено на жирку. Хватит всяго тябе. Ешь. Мясо только нету. Месяц есшо не начался.

Они кушали не спеша.

Им некуда было спешить. Сидеть же в тишине Рамсесу не хотелось и он снова решил спросить. Но, оказалось, уточниться он может только о тех коротких эпизодах, которые запомнил с пробуждением — ничего иного память не воспроизвела… И Рамсес, вяло вздохнув, промолвил: