Чтение онлайн

— Я не успевала за другими детьми. Не могла говорить и начала ходить поздно. Папе и маме сказали, что я не смогу быть, как остальные, — радость вновь сошла с лица и она пожала плечом, стараясь улыбаться, но все же огорчение выдавало себя с появившейся в ней грустью. Бодрясь, Юля добавила: — Но я каждый день перед сном, говорю спасибо всем, особенно тем, кто помог мне стать той, как я сейчас.

— Родители, я так понимаю, после слов врача, перестали Вам помогать?

— Папа отказался от меня, когда поговорил с врачами… и мама тоже. Она любила папу и не хотела с ним расставаться. Тогда же они и уехали далеко, на Камчатку. Там умерла мама от тяжелой простудной болезни, а папа, как начал сильно пить, так больше о нем мы ничего не знаем.

— Вам их не хватает? — спросил Рамсес и лишь затем подумал. Ему было неловко за такой прямолинейный вопрос в столь далеко не легкой ситуации для нее.

На его удивление, Юля не изменилась в настроении: она, как и прежде, продолжила радостно улыбаться.

Рамсес не удержался и снова спросил, но теперь, естественным образом, удивленно:

— У Вас улыбка не сходит с лица, даже когда Вы говорите о родителях?

— А я уже столько думала. Вот, всю жизнь! Что для меня теперь все — как происходит, то пусть тому и быть, а главное уже свершилось и у нас родилась дочь, — Юля улыбалась еще выразительней. — А их я сильно люблю — они подарили мне жизнь. Как вспоминаю о них, мне всегда становится приятно и тепло на душе.

В своей смятенной душе Рамсес не мог ничего разобрать, где так и не зародилось понимание услышанному. Он думал, что Юля не должна с восторгом относиться к родителям, зная, как они с ней поступили. Но… Толи он что-то упустил, когда обо всем говорила Юля, толи в нем противился и никак не подключался к чему-то более возвышенному некий невидимый лучик связи, который способен относиться ко всему с пониманием, как это, возможно, происходило с ним, когда он был здоров на голову. Но сейчас Рамсес слабо мог осмыслить, почему у Юли нет обиды на отца и мать?

Посчитав, что достаточно уже головоломкам прыгать от одного вопроса к другому, он спросил:

— Родители сами отдали Вас к бабушке с дедушкой?

— Наверное, да. Если бы бабушка с дедушкой не забрали меня к себе, то я бы отправилась в детдом. А бабушка говорит, если Бог дал кому-то душу, то с ней надо хорошо обращаться. Вот они меня и обучили всему тому, что я умею. Благодаря им, я посещала специальные занятия и полюбила ходить в ту школу. Теперь я горда, что могу работать. Я трудилась при церкви, а пока я только с Верой. Но мы с Дэвисом ни на что не жалуемся. Нам платят социальную пенсию и отец Велорет нам помогает вместе с прихожанами.

— Постой, но, если бабушка с дедушкой так отнеслись к Вам, почему тогда они противились Вашей взрослой жизни и сейчас Вы не с ними?

По мере того, как Рамсес узнавал подробности о Юлиной жизни, он никак не мог ни то, чтобы понять, а уже и не в силах был сопоставлять услышанное. Ровно настолько было скудно теперь с мозгами из-за проблем с головой, считал он. Параллельно плачевному мыслительному фону, его все больше тянуло к аналитике, где все должно было выглядеть, хотя бы более-менее логичным. Сам он отчетливо не понимал с чем это связано, но по какому-то зову сердца чувствовал.

— Я же сбежала из дома и никто не знает, где я сейчас.

— Как?! — удивлению Рамсеса не было предела.

— Когда я выросла, бабушка с дедушкой взяли надо мной опеку, как за большим «ребенком».

— Разве плохо, когда о тебе заботятся?

— Нет, не плохо, пока мы растем, — очаровательно улыбаясь, ответила Юля, но тут же стала серьезной и с серьезным видом добавила: — А я уже не ребенок. Я такой же человек, как все! Вот, Вам, я думаю, не понравится, если скомандовать, как Вам сейчас поступать. И правильно. Ведь взрослые делают все для детей, чтобы они потом могли жить, как обычные люди. Но, когда я захотела замуж, по их мнению, почему-то мне этого было нельзя. Они боялись, что у нас родятся такие же дети — с синдромом Дауна и им сразу становилось страшно подумать об этом. Они не хотели таких же деток, как мы с Дэвисом, чтобы с ним потом им сидеть. Представляете?.. Но я не собираюсь Веру кому-то отдавать. Понимаете?

Рамсес, в знак согласия, задумчиво покачал головой, но все больше погружался в нервические раздумья. Так же он предположил, что его, как и Юлю, кто-нибудь тоже ищет: минимум, тот один, кто ударил по голове и это точно! Еще искать могли родители или девушка, если, конечно, он не один на белом свете.

— Получается, они не знают, куда Вы ушли?

— Я взрослая. Я им сказала, что ухожу жить с Дэвисом и, чтобы они не волновались. Раз в неделю я им пишу письмо. Об этой церкви они не знают. Ее построили недавно, после ухода отсюда военных. Когда я познакомилась на улице с Дэвисом, то он привел меня сюда. В первый день он сказал мне, что так и не признался своей прабабушки про помощь церкви. В последнее время она даже просто так на что-то сильно обижается. То же самое сделала и я в первый раз, когда вернулась из церкви домой. И потом, я так и не сказала. А как получилось все с Дэвисом, я стала вовсе скрывать о том, что, уходя на прогулку, встречаюсь с ним в церкви. Я боялась, что они придут сюда и запретят мне вообще все.

— Но ваши родственники — они знакомы друг с другом?

— Нет. Мои и слушать не хотели, что я буду жить с мужем. И у него не лучше. Прабабушка, как узнала, что я забеременела, то, чуть не умерла от переживаний!

Юля отмахнулась и не стала в очередной раз пересказывать эту историю. Улыбаясь, она посмотрела на Веру и потом, недоумевая, немного с грустью пожала плечами.

— Получается, бывает так, что люди сами хотят потеряться? — тихо спросил Рамсес, но, не обращаясь конкретно к Юле, а задумываясь вслух.

— Чего?

— Это я к слову сказал.

В задумчивости, он посмотрел на церковь. В свете уходящего солнца уже с трудом различался облик прельстительного Божьего храма, но очертания куполов строгим и четким золотым клеше продолжали тесниться к небу.

— Красивая у вас дочь, — сказал Рамсес, возвращая мысли в эту комнату.

— Очень! Некоторые люди, украдкой, — Юля хохотнула, — спрашивают у нее, хорошо ли мы о ней заботимся? Но… — счастливая, улыбающаяся Юля покачала головой, стараясь подобрать те выражения, которые смогли бы отразить самое искреннее отношение к ребенку. Но все же она ответила обычным предложением, которое, пожалуй, невозможно заменить ничем другим, — мы так сильно ее любим!

— Зачем спрашивать-то? По ней же видно.

— Наверное, потому что мы живем несложно. Но я стараюсь! Она чисто и красиво одета. И Вера всегда радостна. Дэвис охотно и мне помогает во всем, и продолжает заботиться о бабушке. Ей много лет, он не стал волновать ее во второй раз и не сказал о рождении дочери, чтобы с ней ничего не случилось, — на секунду Юля поджала губы, затем, продолжила: — Я его понимаю, никто не хочет оставаться один. Хотя, мы и есть у него, но, если умрет прабабушка, то он останется один: ни с кем из прошлой жизни, — далее Юля заговорила немного повеселев. — А еще, я люблю готовить и вязать. Что я делаю, Дэвис носит бабушке. А ей говорит, как о покупке, чтобы она не волновалась. Я такой ковер ей тоже смастерила и только с ее любимыми расцветками — желтым и зеленым.

— Уверен, что я, как человек непомнящий, — Рамсес виновато улыбнулся, — могу научиться от Вас не только улыбкам, но и, как жить самостоятельно, если вообще так ничего и не вспомню.

— Пожалуйста. А вообще-то, да. Вот, кто-то меня спрашивает, как мы — инвалиды можем жить самостоятельно? Несмотря ни на что, мы счастливы с Дэвисом. И самое райское у нас, что все получилось и никто не отнял нашу веру…

— Дочь? — перебивая, вырвалось уточнение у него: он попросту не поспевал в своем восприятии за ходом жизнерадостной Юли с ее восторженными рассуждениями.