Чтение онлайн

Получив чек, Марк подошел к прилавку, протянул продавщице. Та, пристально всматриваясь, чуть ли не обнюхала чек. Он понимал, что не так часто вот так приходят с улицы и покупают коньяк за полную среднестатистическую месячную зарплату, ну, а уж когда ухают такую сумму, тут уж, действительно, спешить не надо, а приглядеться к такому шикарному покупателю стоит.

– Две бутылки? – переспросила продавщица, словно надеясь, что тот передумает, опомнится, откажется и сдаст чек назад в кассу. Такие деньги переводить на французский коньяк, как будто чем-то хуже коньяк из Армении или Дагестана, на худой конец бакинский, странного желтого цвета. Они-то вполне могли бы сгодиться!

– Да, пожалуйста! И положите в бумажный пакет, как положено при такой покупке! – благодушно и мило улыбаясь, сказал Вьюгин.

Он только сейчас почувствовал, как ушел психологический настрой на грипп, которым он себя с утра накрутил, даже гримом подработал для трагичности, чтобы заиметь два свободных дня и расслабиться, отделиться от всего мира и почувствовать себя хоть немного свободным человеком.

Получив пакет из плотной светло-коричневой бумаги с пластиковыми ручками, внутри которого лежали две картонные коробки с драгоценной жидкостью, маркированные Национальным Межпрофессиональным Бюро коньяков Франции, он на скорости помчался домой в Черемушки. Не терпелось побыстрее добраться в теплую квартиру, скинуть с себя всю одежду и в трусах присесть к журнальному столику, прихватив толстый граненый стакан из набора, привезенного из Канады. Придвинуть ближе тарелочку с соленой семгой для закуса, блюдечко с нарезанным лимончиком для оттяжки послевкусия, торжественно наполнить стакан на два пальца «наполеончиком», все же неплохой французский коньяк, а затем медленно влить в себя ароматную жидкость.

Марк, прожив во Франции пять лет по линии ДЗК представителем «Союзстанкомашимпорт» в Париже, начал разбираться в сортах коньяка. Remy Martin местного разлива в бутылках с потеками, с невзрачной этикеткой, плохой печати, который так полюбился ему, в Союзе нигде и никогда не продавался. Виноград «юни блан» для него выращивался на крохотном треугольнике земли среди предгорий и, как и положено, для самого изысканного вкуса, был недосягаем, да и во Франции партии коньяка местного разлива было трудно найти, чтобы купить. Однако и тут ему повезло, его новый друг Даниель Фажон, с которым он познакомился по деловому сотрудничеству в Париже и как-то незаметно близко сошелся, мог откуда-то раз в месяц доставать ящик такого нектара.

Однажды Даниель предоставил ему удивительный сюрприз как для гурмана, когда явился в торговое представительство к Марку и, приоткрыв полу пиджака, показал фантастическую картину, элитный Remy Martin Lois XIII, с выдержкой спиртов до 100 лет. После дегустации во дворе за зданием на грубой деревянной скамейке он не брал в рот алкоголь почти месяц, так и ощущая во рту воспоминания того немыслимого вкуса. «Ах, черт, как это было давно! Сколько ушло хорошего в прошлое, и ничего не изменить!» – пробормотал Марк и подумал, что именно сейчас у него появилась возможность исправить, изменить свое положение в жизни, как «пустое место!», как он давно думал о себе.

Горько вздохнув, поднял стакан и, улыбаясь будущему ощущению от начинающегося бухалово французским элитным, десятилетним коньяком, выпил, пробормотав себе под нос:

– Чего уж там, нам и «наполеончик» хорош!

Глотнув первый стакан, он проникся ощущением, как мир в его близком окружении затрепетал и слегка изменился. Марк удовлетворенно улыбнулся. Второй стакан более существенно менял не только мир, но и взаимоотношение Вьюгина с ним. Чувство реальности во времени начинало смещаться в сторону зыбкой неопределенности.

Десять лет назад, когда Вьюгина аллюром три креста вывезли в СССР, после экстренного прекращения командировки в Канаде и задвинули продолжить службу в информационно-аналитическом отделе, он сразу понял, что это навсегда. «Хорошо еще, что не разжаловали и не выгнали из конторы!» – именно такую перспективу он себе рисовал, надираясь дешевым коньяком в самолете «Аэрофлота». В Москве, понюхав воздух в конторе, он стремительно нырнул в больницу, ловко вывернувшись из разгорающегося скандала в связи с его делишками в Канаде. Осторожно появившись на пороге управления после госпитализации, которая обошлась ему в половину стоимости «Жигулей», он почувствовал, что теперь, после паузы, всем не до него. От Вьюгина отмахнулись, похоронив навсегда в информационном отделе. После пяти лет жизни во Франции и больше года в Канаде принять такое падение карьеры было невыносимо, и, как относительное спасение в своем пошатнувшемся мире, он решил вести поверхностную жизнь.

Со стороны могло показаться, что этот моложавый, импозантный мужчина за сорок обрел свое достойное место и вполне доволен своим положением. Так и шло, год за годом. Через пару лет он твердо знал, что полковничьих звезд ему не дождаться, начальником отдела не стать и соответственно свое прозябание он будет тянуть до самой пенсии. Настоящая жизнь проскакивала, раздувая ноздри, где-то рядом, а его существование было таким, что было тошно всерьез задуматься, проанализировать, прикинуть мысли и чувства, переполнявшие его внутренний мир.

Утрата перспективы и слабеющее материальное положение сознательно привели к решению, или, как он скептически называл, бредовой идее вырулить на западных коллег и предложить себя как источника на определенных условиях. Себе он не решался признаться в том, что переход на сторону противника – предательство, умиляясь найденному понятию «гуманитарное противостояние».

Решение предложить свои услуги западным разведструктурам, которое естественным и непринужденным образом прорезалось в обнаженной простоте, давило своей амбициозностью так, что он, прогибаясь под этим гнетом непринятых, отвергнутых действий, боязни, нерешительности в состоянии надлома, доходил до полного отчаяния. Особенно болезненно проявлялось это во время работы среди фирмачей на международных выставках, куда его часто направляли, как технического специалиста и бывшего оперативника с беспрецедентным знанием французской жизни, понимающим их образ мысли и поведенческие мотивы. После таких командировок он особенно остро ощущал скудность и обделенность своего существования. Для него после полного запрета работы за кордоном в ДЗК это было единственной возможностью легального общения с иностранцами.

Раньше, работая за границей, он чванливо вскидывался от мысли, что его могут против собственной воли загрести, вербануть. «Мне решать, подставлять шею под ярмо или уйти!» Он понимал, что стать мелким предателем, не имея важной информации, как начинающий оперативник в поле, и вести не соразмеряемую с потерями жизнь, вынюхивая и добывая, где только возможно, крохи информации, чтобы подтащить хозяевам, – этого он не хотел, хорошо рассчитав свои возможности и умеряя свои желания. Вьюгин насильно загонял приходящие поползновения сделать наконец-то решительный шаг и предложить себя чужой разведке в самое затаенное место, понимая, что делать что-то пока рано, он ничего из себя не представляет, предложить ничего не может, и его шаг будет холостым выстрелом. Оставалось только оттягиваться с фирмачами на выставках, выполняя задания руководства и издалека смотреть на желанный плод.

Проведя в «Экспоцентре» неделю, вдыхая ароматы, исходившие от участников выставки, одетых в красивые одежды, пробуя продукты и напитки из близлежащей лавки «Березка» [76] , в этот раз, как этого еще не бывало с ним раньше, почувствовал безысходность, вплоть до психологического надрыва. Собственно, это и было причиной его воспаленного, почти пограничного состояния потемнения ума, вызванного конфликтом воспоминаний с реальностью, подавленной, вырывающейся наружу реакцией, – словом, все это нахлынувшее на него и сделало свое дело. Это была даже не депрессия, а прострация, анахренизм [77] . Поэтому он хотел и добивался всеми силами, сказавшись больным, день или в лучшем случае два отсидеться дома, чтобы снять психологический стресс от внутреннего раздора. Надежда была только на то, что он сегодня как следует напьется, все забудется и пойдет-поедет дальше так же, как и было.

Именно так Вьюгин и планировал, так все и произошло бы, но случились новые обстоятельства, о которых он и мечтать не мог, когда услышал, что ему поручается составление сводных отчетов для Политбюро ЦК КПСС. Это круто меняло расстановку позиций в его последующей жизни.

Едко усмехнувшись, садистски спросил себя: «Ну, чего ты добился к пятидесяти трем годам жизни? Звание подпола и должность заместителя начальника отдела. Что имел десять лет назад, то и имеешь! Без надежды и без просвета! Как застыл в подполковниках, так и уйдешь на пенсию! Нет, надо решать! Открылись такие возможности!»