Чтение онлайн

Сидит Слободан Чарапич на дворе перед кучей [19] своей, радуется погожему солнечному деньку, а в руке его, в стеклянном чоканчиче [20] блестит, золотом играет в ярких лучах сливовица, и не просто сливовица, а сливовица-перепеченица [21] . От одного ее запаха душа окрыляется и воспаряет ввысь, аки ангел небесный. Кум Сречко принес, расщедрился, припас с последнего урожая. Никому всю зиму не давал, мало не дышал на бочонки свои, а тут вдруг перестал скопидомиться. Эх, видать, сдохло что-то на Цер планине [22] , раз творится такое.

Слободан Чарапич, для своих – просто Слобо, давно и по праву стал старостой села Лешница, что на Ядаре, у самого подножия горы Цер. Дело свое он знал, разумен был и предусмотрителен, насколько это можно в такое-то неспокойное время. О селянах заботится, не только о пузе своем, а и пузо то было не такое уж и огромное – всяко меньше, чем у дахий [23] белградских. Ежели кто из селян в беду попадал – помогал как мог. А ежели кто особо недовольный и отыскивался, говорил ему Слобо – а давай, вместо меня побудь старостой, уступаю тебе обязанность сию. Только, мил человек, и спрашивать с тебя будем, как заведено. За много лет желающих как-то и не отыскалось вовсе. Так и стал он «нашим Слобо» у всех, кто жил на Ядаре по эту сторону Цер планины.

А еще уважали его селяне за ум глубокий. Скажет порой староста будто сам себе: «Хорошо-то как, солнышко греет!» И тут же сам себе ответит: «Не очень-то это и хорошо, неровен час, сожжет посевы». Но тут же и продолжит: «Ежели посмотреть с другого бока, то тучи после такой жары тоже нехорошо: гроза начнется да урожай побьет». «Но с третьей стороны, – опять-таки скажет староста сам себе, – часть урожая-то может и побьет, но зато земля водой напитается и всё в рост пойдет. А так – точно засохнет». Любил он так сам с собой при людях говорить, за что и прослыл настоящим мудрецом. С другой же стороны…

– Добрая, добрая ракия! – говорит Слобо, жмурясь от радости и медленно отпивая перепеченицу из узкого горлышка чоканчича.

– Добрая как есть, – соглашается с ним кузнец Петар.

Третьим он пожаловал в этот теплый весенний денек во двор к старосте. Ракии отведать, а на деле – перемолвиться о том, что было у всех на слуху, но о чем и говорить-то было боязно. Привезли ему намедни тайно, в ночь, от гайдуков братьев Недичей стальные полосы, заготовки то есть, и потребно было выковать из них оружие, сабли. Уж понятно, для чего. И известно, чем это попахивало. Бунтом.

– Еще бы ей не быть доброй! – кум выпятил свою не слишком мощную грудь. – Дважды пек ее, родимую, дважды [24] . А греет, греет-то как!

– Все внутри так и горит, – подытожил кузнец.

Уж этот знал толк в горении, недаром с утра до вечера пропадал в своей кузне.

Слобо медленно осушил чоканчич до дна, крякнув от удовольствия, а после намазал на кусок лепешки каймака [25] и отправил всё это в рот, навстречу сливовице. И радостной была та встреча. Кузнец же больше налегал на вяленый пршут [26] – вот тут сам Слобо был готов биться о заклад, что у него самый вкусный пршут во всей нахии [27] . Первенство же по части ракии за кумом было неоспоримо. Хотя с другого бока…

– Небось колдуешь над ней, а? – пихнул Слобо кума локтем.

– Да чур тебя!

– Ну, плюешь там, заговоры какие произносишь?

– Чур! Чур! – отмахнулся кум, да так, что чуть не упал с лавки.

Слобо закусил очередной обжигающий гортань глоток перепеченицы сыром и вареным яйцом. Все ж таки, какая хорошая хозяйка его Йованка, ей и говорить ничего не пришлось. Как увидала кума с бутылью под мышкой, а вместе с ним – кузнеца с выражением глаз как у пса, учуявшего баранью чорбу [28] , так сразу метнулась в кучу да на скорую руку накрыла им на столе, под зацветающей сливой, мезе [29] : лепешки, каймак, сыр, пршут, вареные яйца да соленые краставцы [30] , хрустящие и ароматные от трав. И все это было как раз то, что нужно к притащенной кумом перепеченице. И к неспешной беседе.

Радовался Слобо, как ребенок. Оттого, наверное, что предстоящий разговор не предвещал ничего доброго. После сечи кнезовой [31] вообще мало чего доброго можно было ожидать. Слобо хорошо помнил, что не так уж и давно, в феврале, донес до него кум весть об этом страшном деле, а он, Слобо, как чистил свинарник, так и сел прямо в навоз от вестей таких. Означало это войну и кровь великую, как ты это дело не поверни: хоть так, хоть эдак.

Что турок этих гнать надо было давно уже поганой метлой, с этими их поборами, чифтликом [32] и кабадахиями [33] , – староста и не спорил. Ишь чего вздумали – им, сербам, вольному народу, запрещать жить там, где жили их предки, рушить храмы да осквернять мощи святых праведников, а хуже того – заставлять гнуть на себя спину, получая за то сущие гроши, коих и на пропитание не хватало. Наезжал Слобо то и дело в Лозницу. Так эти нехристи воткнули там свой хан [34] на главной площади, где посадили субашей и сейменов [35] с такими мордами, что в дверь просто так не пройдут. Хочешь мешок пшеницы на базаре продать? Плати им. Хочешь соли купить? Плати. Хочешь коня подковать? И за это раскошеливайся. Пукнуть нельзя, чтобы не позолотить руку кому-то из них. А еще словно звери рыщут по округе, тащат всех взятых на дороге сербов к себе в хан и ну там издеваться. Откупиться можно, конечно, но монет тут по селам никто не чеканит. За то им налог плати, за это сбор плати, то можно, это нельзя. Жизни от турок этих и пуще всех прочих – от съехавших с глузду от жадности белградских дахий, никакой не стало простым людям. Но с другого бока, бунт поднимать… Побьют же всех турки, как цыплят. Сперва князей с гайдуками, а потом за стариков, женок и деток возьмутся, гадам турецким то недолго.

За этими, прямо скажем, не слишком веселыми мыслями староста потянул еще сливовицы из узкого горлышка чоканчича, и тут вдруг на дороге, что далеко просматривалась от кучи его, увидал одинокого путника. «И кого это еще к нам несет? – подумал Слобо. – Хотя вроде не турок. И то хорошо». Тут на ухо ему начали галдеть кум с кузнецом. Вести они принесли такие, для которых одной бутыли ракии явно было маловато.

А дела такие были. В феврале в селе Орашац, что под Тополой, снова собрались князья, гайдуки, другие уважаемые люди и даже святые отцы из девяти нахий Белградского пашалыка – а всего их двенадцать было. Там под звон сабель и выстрелы из ружей объявлено было о начале похода не Белград и другие наиглавнейшие сербские города. Вождем восстания избран был Георгий Петрович, коего турки прозвали Черным – бывалый гайдук, смысливший в военном деле не хуже, чем Слобо смыслил в севе и сборе урожая. Успел Караджорджа накрутить туркам хвост так, что бежали они далеко и вопили громко.

Старосте не сиделось на месте от такой новости. С одной стороны, это было хорошо, потому что терпеть дахий с их бесконечными поборами не было уже никакой мочи. С другой, турки тоже сложа руки сидеть не будут: кнезова сеча – это еще цветочки по сравнению с теми ягодками, что созревали сейчас в кабадахиях. А еще это означало, что скоро от Караджорджи придут посланцы, и что им нужно будет, тоже понятно. Людей, в первую очередь. Молодых, сильных мужиков для ополчения. В самый разгар весенних работ. Охочие побить да пограбить турок всегда найдутся. Но кто ж пахать, кто сеять станет? А если случится так, что не вернутся они – как быть тогда? У старосты подрастали четверо сыновей, двое старших по летам вполне могли оказаться в ополчении. Это не могло не тревожить.

Но людьми посланцы вождя не ограничатся. Весь жизненный опыт старосты подсказывал, что придется отдавать и дукаты, которых и так кот наплакал, и хлеб с фуражом, и пршут, и даже сливовицу, причем сразу бочками. Загребать будут всё не хуже тех турок. На правое дело, конечно же, кто ж спорит. Но с другого бока… Как им тут выживать потом, кто-то подумал? Вон, кузнец Петар вместо того, чтобы чинить плуги и прочий потребный для сева инструмент, с вечера до утра будет занят ковкой сабель из стальных полос, привезенных намедни ночью от братьев Недичей. Все уйдут в ополчение, а Слобо придется баб в поле выгонять да пасти их там, чтоб трудились, но чего не учинили по ходу непотребного. Баба – существо слабое и неразумное, чудить может так, что сам черт позавидует. Очень не хотелось старосте становиться бабьим пастухом, люди ж над ним потешаться станут. Но что ж ты тут поделаешь!

Чужак тем временем приближался, и шел он прямиком к куче старосты. Кто бы это мог быть? Слобо готов был побиться об заклад, что никогда не видал этого человека, и был ему тот весьма подозрителен. Что он тут забыл? Чего ходит? Время вон какое неспокойное, а он тут шляется. То ли воров и мангупов [36] не боится, то ли сам вор и мангуп. Что ему нужно?

– Ну что, еще по одной и за работу?

Кузнец был мужик справный, он всегда понимал сказанное, и не сказанное тоже понимал без лишних вопросов. И что ему придется теперь по ночам ковать оружие, а по утрам прятать его от турок. И что отвечать головой и всей породицей [37] своей, если нагрянут да найдут. За эти сабли для гайдуков была ему верная смерть. Но и другим селянам тоже достанется в случае чего.