Чтение онлайн

Вот и пойми этих баб!

Петар тем временем подкинул платок вверх, плавно принял его на острие клинка и оп! – сделал резкое движение рукой, рассекая платок надвое. Лоскуты упали на траву. Все ахнули.

– Ах, – тоже вздохнула Любица, поднимая то, что осталось от ее косынки, и прижимая лоскуты к груди.

И показалось Слобо, что вовсе не по ней она вздыхает.

Такая и пошла у них жизнь. По утрам кузнец приносил новый клыч с узорчатым клинком, краше прежнего. Горн так и стоял холодным. Вук отсиживался где-то, его почти и не видать было. Целыми днями Слобо, как проклятый, пахал в поле и на баште. А под вечер оказывалось, что Бранка ходит сама не своя, зацвела слива во дворе, а отряд братьев Недичей объявится в Лешнице со дня на день.

Однажды утром застал Слобо дочку свою в куче, та молча замешивала тесто для гибаницы [73] . Решил староста наконец поговорить с ней:

– Что ты такая грустная ходишь, ягодка моя? А то вдруг улыбаться начинаешь невпопад?

– Я не грустная и не радостная, тата.

– Но я же вижу, с тобой что-то творится. Не таись.

Бранка молчала, личико ее заливал алый румянец. Нет, все-таки староста не ошибся, тут были дела сердечные.

– Ягодка моя, скажи, кто из парней похитил твой покой? Кто этот негодник – добрым девушкам голову морочит, а сватов до сих пор не прислал?

– Ах, тата, ну какие сваты! – закричала Бранка чуть ли не в слезах, закрыла лицо вымазанными в муке руками и выбежала из кучи.

Слобо побежал было за ней, но на крыльце его остановила Йованка:

– Не надо, Слобо, пусть девочка успокоится.

– Но она…

– Не надо!

– Вот дивлюсь я тебе, жена моя. У дочки вон… а мы…

– Слобо, ну поверь мне. Не надо ее сейчас трогать. Если ей кто-то нравится, пусть сама решит, потребен ей такой жених аль нет.

– Но…

– А вдруг это не совсем такой жених, какого хочешь ты?

Староста встал, как вкопанный. А жена у него была не такая уж и глупая. Конечно же! Как он сразу-то не догадался! Тот, кто лишил его любимую дочку покоя, был либо влюблен в другую девушку, либо уже женат. Вот оно что! Тогда и впрямь бедную не надо было трогать, пусть забудет всё это да поскорее. Вот закончатся сейчас все эти восстания, соберем урожай и выдадим замуж лепотицу. Да хоть за Павле, из него добрый муж будет. А все эти дела сердечные…

Размышления старосты прервал сосед Небойша, резво, козлу в пору, пробегавший мимо двора.

– Эй, сосед, куда торопишься? – поинтересовался Слобо.

– Не поверишь, – прокричал Небойша срывающимся голосом. – Там такое! Бабы передрались. Всё село сбежалось!

Этого староста допустить ну никак не мог. Подравшимися попервоначалу были Любица и ее давняя товарка Адрияна, жена Миомира, троюродного брата Слобо. Когда староста оказался на месте драки, то узрел, как Любица с криком «не отдам его тебе, курва!» схватила Адрияну за косы и со всей силы дернула за них, отчего подруга ее завалилась вперед. Но не осталась в долгу и, падая, ударила обидчицу ногой в живот, прокричав при том «сама ты курва!» Любица взвизгнула и вцепилась сопернице в морду когтями. Та, в свою очередь, повалила ее на землю. Обе покатились по пыльной дороге, обзывая друг дружку нехорошими словами и не обращая внимания на то, что поглазеть на них собралось уже полсела.

К ним подбежали другие бабы и попытались было разнять, но тут же сами очутились в этой куче мала. Староста никогда такого прежде не видал и даже представить себе не мог, что такое бывает. Бабы, ну и дурищи! То ходят за ручку, водой не разольешь их, а то вдруг вцепляются друг дружке в волосья. В общем, прав был святой отец, когда говорил, что две женщины – это склока, а три – уже разврат. Чтобы не стать посмешищем всей округи, староста решил побыстрее покончить с этим безобразием:

– А ну-ка, мужики, надо разнять их!

Мужики кинулись растаскивать дерущихся. Вывалянные в пыли, в порванных рубахах и сукнях, с торчащими по все стороны волосами, бабы продолжали сыпать друг в дружку ругательными словечками вроде вештицы [74] и дроли [75] . Стыдоба-то какая! И что это бабы все как с цепи сорвались? Не поделили чего?

Раскрасневшихся драчуний уводили под руки их мужья и соседи. Слобо радовался, что хотя бы из его породицы никого в той куче не было, а то б пришлось ему браться за вожжи.

Вечером за сливовицей и чевапчичами [76] он пытался разобраться, что ж такое творится в их такой милой и спокойной Лешнице. Потому что восстание восстанием, но бабы – они ж куролесят безо всякого восстания. Обычно знающий все сельские сплетни кум Сречко вещал:

– Языками они зацепились еще возле чесмы. Слово за слово, одна другую обозвала курвой, и понеслась…

– А с чего это они взбесились-то? Вроде подруги?

– Да точно не знает никто, но слушок идет в селе… – кум воровато оглянулся, не слышит ли кто лишний его слова, – что Любица эта… спуталась с этим… Вуком, который кует нам клинки.

– Не разжигая горна, – добавил кузнец.

– Ну не знаю, горн он может и не разжигает, а что другое вон разжег, дай Боже.

– Это да… – протянул староста, глотая сливовицу и морщась.

Так вот, оказывается, кто во всем виноват. Старосте теперь казалось, что он чуял, как будет, с самого начала.

– Ну ладно, Любица спуталась, с нее станется. А остальные что? Адриянка? Добрая ж баба была, муж вот у нее…

– Отходил ее сегодня порядочно. А толку?

– Так вот она-то что?

– Да вроде, она тоже… с этим Вуком…

Господи Боже! Вот чем, чем село наше заслужило позор такой?!

– Дело вроде так было, – кум прокашлялся и продолжил. – Любица-то к нему в шупу за кузней чуть ли не с первого дня бегала. Мол, покушать принесу, сливовицы и прочая. Ну и вроде там всё у них и сладилось. А тут уж не знаю, как и где, а заарканил он и Адрияну тоже. Ну, а они ж с Любицей товарки, языки как помело, друг дружке всё и выболтали у чесмы. Тут и началось…

Слобо с кузнецом только и делали, что ухмылялись да подливали сливовицы в чоканчичи. А кум не мог остановиться:

– Говорят, как только заходит солнце, этот самый Вук приходит к Любице в кучу, она затворяет за ним дверь, и начинается такое, отчего все стены ходуном ходят.

– Ну ты скажешь, кум, ходуном, – прервал его Слобо. – Это что ж делать надо? Чтобы бабу отходить, кучу шатать не надобно.

– Вот за что купил, за то и продаю, – огрызнулся кум. – Старая Сенка шла как-то ночью возле Любицина дома, и видела…

– Да что она там видеть могла, она наполовину слепая и глухая.

– Знаешь, Слобо, такое и слепые, и глухие приметят.