Чтение онлайн

Осень всегда приносит мне глубокую ностальгию и боль. В этот сезон я познакомился с Лиамом. Затем, спустя два года, встретил Уинн. Осенью я скончался. А теперь это время, когда мои друзья приходят на мою могилу.

Хотя я знаю, что они приедут где-то в середине октября, постоянно задерживаюсь на кладбище, ожидая и стремясь увидеть их. Иногда я засыпаю здесь, особенно в дни перед фестивалем. Сегодня 2 октября, и я не видел Офелию с тех пор, как она нанесла мне тот ночной визит несколько месяцев назад. Я задерживаюсь в музыкальной комнате, осознавая, что сейчас думаю о ней больше, чем о Лиаме и Уинн. Ее решимость помочь Чарли была катарсисом и принесла столько счастья в «Харлоу». Несмотря на то, что с каждым днем все больше призраков исчезает, всеобщий страх здесь исчезает. Мы находим свой мир — все, кроме меня. Но все равно, я люблю тихие послеобеденные часы, когда можно насладиться солнечным светом. Елина и Поппи больше не приходят в эту комнату, когда Чарли не стало. Я научился играть несколько песен на пианино и даже написал песню, хотя не планирую разрешать никому в мире ее слышать. Но слова уже есть. Это хорошее место, чтобы полистать книгу и провести время, но дни проходят, а я продолжаю поглядывать на свободное место на диване, и я знаю, что моя тоска по Офелии никогда не закончится.

Она преследует меня — призрак, преследующий другой призрак. Я даже смотрел фильмы о привидениях в свободное время, чтобы попытаться понять те мучения, которые я терплю с мыслями о ней, но, конечно, все они надуманы по сравнению с моей реальностью. Поэтому я обращаюсь к своим любовным романам и нахожу там немного утешения. Из того, что я понял, я могу либо признаться ей в любви, как в тех сентиментальных фильмах, либо посетить ее, чтобы посмотреть, как ей это понравится, как пустяковый засранец.

Я выбираю последнее.

Мои руки замерзли и крепко сжаты в карманах куртки, когда я иду по мосту у заброшенного оперного театра. Я никогда не понимал прелести преследования, но теперь я понимаю. Это весело и интересно наблюдать за кем-нибудь. Жутко, я знаю, но я гребаный призрак, так что могу себе позволить это развлечение. Офелия не выходила за пределы своего дома целый день. Чем дольше я хожу и разглядываю все вокруг с моста, тем больше начинаю сомневаться, вообще ли она дома, и как долго она ждала, чтобы увидеть меня с той ночи, когда я встретил ее в «Харлоу». Она явно удалилась, когда мы встретились. Она осталась на весь день? Стояла ли, пока не заболели ноги? Я долго думал об этом. Птицы проносятся на фоне заката. Шумные улицы становятся громче, когда наступает ночь и включаются фонари на мостах.

Но я жду.

Я решаю сесть на скамейку, где мы встретились, с кустами роз с обеих сторон. Багровые цветы красивые, пасмурные и увядающие со сменой сезона. Я срываю одну и откидываюсь на спинку. Колючки острые, но на моем указательном пальце нет крови. Нет боли, и через несколько секунд бескровная рана исчезает. Мои глаза сужаются на месте, из которого должна была течь кровь. Как странно пропустить ощущение чего-нибудь такого простого, как укол розы. Спустя время мое внимание привлекает движение возле оперного театра. Я провожу взглядом фигуру и уверен, что это Офелия, когда вижу ее длинное кремовое платье, обшитое кружевом и вышитыми цветочными узорами. Я не знал никого, кто бы носил такие платья, кроме не. Это еще одна вещь, заставляющая меня желать ее.

Она идет в мою сторону.

Я улыбаюсь, надеясь застать ее врасплох так же, как она застала меня. Она идет медленно, сама, босиком. Ее глаза выглядят уставшими, с темными кругами под ними. Она напевает песню, которую я не слышу, но когда она приближается к скамейке, ее взгляд поднимается и встречается с моим.

Шок физически пронизывает ее: глаза широко открыты, плечи расправлены, руки сжаты.

— Привет, Офелия, — говорю я как можно спокойнее. Роза вертится между моими пальцами, когда я ее раскручиваю. Мои нервы не позволяют мне ни на секунду расслабиться в ее присутствии.

Ее горло вздрагивает, и она запирается:

— Л-лэнстон. Что ты… — она умолкает, вспоминая свой неожиданный визит в «Харлоу», я уверен, из-за озорной улыбки, которую я дарю ей, чтобы освежить память.

Она опускает плечи и смеется.

— Только не говори, что ты ждал целый день, как я.

Она ждала меня целый день? Мои щеки теплеют, и это легкое чувство разливается в груди, издавая ярость, которую я хочу сдержать.

— К сожалению, — бормочу я, хмуря брови.

Офелия делает длинный вдох и подтягивает платье, прежде чем садится рядом со мной. Ее цветочный аромат переполняет меня, и я рад, что пришел.

— Ты выглядишь дерьмово, — говорит она, и это мгновенно убивает все мои теплые мысли.

Я хмурюсь.

— Да? Ну, ты выглядишь… — Я делаю паузу, критично размышляя. Она безразлично приподнимает бровь. Но в этом так много всего. Страдание, заставляющее ее рот дергаться, тьма во впадинах глаз, бледный цвет ее обычно розовых губ. — Ты выглядишь… чертовски усталой.

Ее улыбка быстро становится шире, и вскоре появляется ее смех, влекущий за собой и мой. Мы смеемся вместе, и это самое лучшее, что я чувствовал с тех пор, как держал ее в объятиях в ту ночь, когда она ушла. Само присутствие Офелии говорит мне. Ее смех — это звук, которым я дорожу. Тишина накрывает нас одеялом из звезд и невыполненных обещаний. Я наблюдаю за ней в мрачном октябрьском свете, который тускнеет, когда солнце садится за город. Ее волнистые волосы так же соблазнительны, как и всегда. Хотя в ее глазах надежды все меньше. Огонь, который она носила в себе, погас, и она сидит, угрюмо понурив плечи.

— Почему ты ушла, Офелия?

Мой голос — единственный звук, кроме мягкого каркания далеких ворон. Она прикусывает нижнюю губу и опускает подбородок, не желая встречаться со мной взором. Очевидно, что ее сердце тоже болит, но я не могу понять, почему она сопротивляется.

Наконец, решительно, встречается с моим взглядом, ее глаза окаймлены угрюмой покрасневшей кожей. Она действительно выглядит очень уставшей от всего, наверное.

— Лэнстон…Я плохой человек. — Я отрицательно качаю головой, но она бросает на меня умоляющий взгляд, останавливающий мое движение. — У таких людей, как я, нет ничего хорошего на той стороне…мы не попадаем туда, куда попадают такие люди, как ты.

Ее руки дрожат и сжимаются на коленях, когда она переплетает пальцы.

— Офелия.

Ее имя как шелк на моих губах — мольба.

Она думает, что ее ждет что-то плохое, когда она умрет? Как она могла поверить в это? У меня болит грудь, и я стараюсь обнять ее, сказать ей что-то приятное, забрать всю ее боль. Она медленно моргает, а затем выпрямляется.

— Ты заслуживаешь лучшего.

Я качаю головой.

— Ты больше, чем знаешь, больше, чем позволяешь себе думать. Что ты сделала такого плохого, моя роза?

Ее горло слегка дрожит, а маленькие кулачки сжимаются на коленях.

— Можно тебя спросить? — нагло спрашивает Офелия.

— Конечно.

— Ты хотел бы, чтобы тебя ударили физически или оскорбили морально?

Моя челюсть сжимается, и во мне просыпается темная, извилистая болезнь. Я ненавижу и то, и другое. Помню, как не мог заснуть из-за болевших синяков. Иногда они не давали мне спать до рассвета. Но слово. Они до сих пор не дают мне спать, даже сейчас.

— Лучше бы меня ударили, — тихо говорю я.

Это признание как масло на языке. Ее глаза смягчаются, и она отводит взгляд в сторону, шепча:

— Я бы предпочла, чтобы меня тоже ударили.

Опускаю глаза на ее дрожащие руки. Мне хочется положить свои руки на нее, чтобы успокоить, но я сдерживаюсь.

— Я бы хотел, чтобы тебе никогда не пришлось выбирать.

Она делает глубокий вдох и сужает глаза.

— Я никогда не понимала этого в людях. Они настаивают на жестокости с помощью слов. В этом хитрость. В этот раз я тебя не ударила. Нет, возможно, нет, но ты сказал мне, что я причина того, что однажды у тебя будет рак. Что я буду твоей погибелью, просто за то, что ты существуешь. — Офелия делает паузу и смотрит на меня, ее глаза так тусклы, что меня разрушает. — Во всяком случае, когда это рана на теле, она остается на месте. Она не проникает дальше моих блядских костей.