Чтение онлайн

И тогда к нему подвалил второй мафиози и начал дудеть в старинную медную трубу, исполняя какой-то военный марш. Бригадный генерал заслушался, притих и уже через пять минут мощно похрапывал, откинув голову назад, на спинку стула. Фуражка свалилась с его лысины, но музыкант с трубой ее снова надел генералу.

Артисты облегченно вздохнули, но тут что-то уже начал орать тот, в маскировочной курточке и в желтых панталонах. Он тоже еще не спал, а все хихикал и дергал за затвор своего автоматического винчестера.

— Погладь ты его наконец, чем-нибудь тяжелым по голове, Паоло! — нервно пискнул мафиози в черном. — Сколько можно с ним возиться? У меня уже лопается терпение.

— Не забывайся, Лючано! Не забывайся! Что было прочитано в патетическом панегирике нашим Поэтом? Никаких грубостей! Никаких нарушений нашей морали и прав человека! Мы должны показать этим узкоглазым вампирам из «триад», как надо работать!

И он снова раскрыл свой футляр, бережно извлек дорогую скрипку, и, подойдя к тому мордастому добровольцу, что выключил тех роботов, принялся с большим внутренним подъемом исполнять сонату до-диез минор знаменитого композитора прошлых времен Людвига ван Бетховена.

Краснощекий перестал хихикать, звякать затвором винчестера, лицо его приняло более одухотворенное выражение, и он заплакал. А потом, склонив голову на бруствер, подложив под щеку винчестер, он уже спал. Спал он красиво, посапывая и раздувая щеки, спал как тот ребенок, шаловливый, уставший, набегавшийся за день по парку, в котором они играли в старинную игру, в палачей и жертву. В этой игре один мальчик изображал из себя нациста, второй — коммуниста, третий — полпотовца. Догнав каждый свою жертву, идеологического противника, они потом по очереди стреляли из пистолета жертве в затылок. Обычно, жертва должна была изображать из себя круглика. Никто не хотел быть жертвой, и им потом покупали по три порции мороженого. Выигрывал тот, кто большее количество раз попадет длинным патроном с резиновым набалдашником на конце по затылку жертвы. Сложность игры заключалась еще и в том, что они при этом должны одновременно выкрикивать смешные лозунги и строить на песке что-то наподобие небольшого городка, взятого из описания в трактате Томазо Кампанеллы «Город Солнца». И там, на песке, обязательно должен быть хоть один дворец, не то «Дворец искусств», не то «Дворец просвещения», не то «Дворец гармонического развития личности». При подсчете баллов все учитывалось, и количество попаданий в затылок жертве, и оригинальность произнесенного лозунга, и архитектурные достоинства «Города Солнца» на песке.

Не спал теперь лишь оператор телекомпании Эр-би-си. Пиво он вовсе не употреблял, так как у него была больная печень, а от пепси-колы всегда возникала изжега. Так что он потихонечку отхлебывал из своего термоса домашний компот и гнал все кадры, все происходящее у него на глазах на свою телестудию. А та уже выплескивала всю информацию на миллионы и миллиарды телеэкранов.

Оператор был, в общем-то, безобидным малым, нейтральным. И ему никак не хотелось терять работу из-за какого-то там пива или небольшого конфликта между этими музыкантами и полицией. Да, собственно, его-то, конфликта, и не было. И все же к нему подвалил тот, в черном костюме, помахал перед камерой своим кольтом, калибра где-то сорок второго — сорок пятого, доисторического, шестизарядного. И оператор тут же выдал этот кольт на экраны. И все смогли увидеть, какое же все же огромное дуло у этого кольта.

Директор Федерального бюро расследования, всевидящего ФБР, сделавший неплохую карьеру при новом президенте, крошка Берни Шенк, не находил себе места, делал разгон всем сойм подчиненным, сам лично вот уже шестую минуту накручивающий диск тевида, пытаясь дозвониться до полицейского управления в Эйрунепе. И здесь кто-то мешал, кто-то забивал его волну, какой-то стоял треск, шум, визг. Тогда Шенк связался с военно-воздушной базой США в Перу и попросил срочно перебросить к силовому колпаку номер два, к выходам из него, три роты солдат военной полиции.

Бандит, наконец, встал на ноги. Теперь уже все его опознали. Это он. Дик Ричардсон, тот, кто задушил в баре «Плейфул» невинную девственницу, мадам Нонг Ки. И где задушил, в столице самого лучшего и образцового штата, в Гаррисберге. Президент, конечно, этого не простит, он, Ральф Хилдберг, конечно, этого просто так не оставит. Ему, этому бандиту, пока удавалось там, в той сельве, там, под силовым колпаком, скрываться на протяжении 35 дней! Но теперь-то его вот-вот схватят!

Оператор передвижной телестудии Эр-би-си показал спящих военных, перевел камеру на спящих агентов ФБР, на спящих полицейских. И даже сам бригадный геренал Альфрен Силкуорт спал. Объектив высветил его дряблое пухлое лицо с близкого расстояния, и на экране видны были даже черные волосы, торчащие из носа генерала.

Потом оператор умудрился показать себя самого, улыбающегося. Пусть все видят, кто ведет репортаж, ведь он-то здесь остался совсем один с этим бандитом. Ну, еще, конечно, те трое, музыканты и певичка. Затем он перевел камеру на бандита.

Дик Ричардсон ничего не понимал. Сначала ему показалось, что это пришла какая-то общественная делегация с плакатами и зонтиками, чтобы встретить его. Но приглядевшись, он все же нашел некоторое отличие. В позах, в форме, в оборудованных окопах. Но они, эти блюстители порядка, агенты и военные, видимо, сильно утомились, поджидая его, — как же, он столько промешкал перед выходом, все никак не решаясь в него податься — и сейчас, видимо, все проснутся. Вон те двое, кажется, уже и проснулись. Один, вырядился-то как, сволочь, в белый костюмчик, идет к нему. Трахнуть бы его палкой по голове, чтобы так не пялил свои фэбээровские зенки на меня. И чего уставился так? Думает, что я буду в него стрелять? А из чего? Не из того же, что ниже живота?… И людей «Дже» не видно, бросили меня, попрятались по норам, как кенгуровые мыши… Тоже мне, экстремисты пугливые!..

— Синьор Ричардсон, вам передает привет профессор Хименс! — выкрикнул Паоло, продолжая внимательно следить за Диком, за его руками. — Он говорил еще, что ваш отец посадил новое дерево на могиле вашей матери! — снова прокричал тот, что был одет в белый костюм, наблюдая за реакцией бандита.

Дик криво улыбнулся, сделал еще несколько шагов к итальянцу, зашатался. Тот подхватил его, помог доковылять до уже выруливающего на дорогу рефрижератора.

Приятно покачивало, убаюкивало, монотонно работал двигатель. В кабине было не так жарко, чуть слышно посвистывал кондиционер. И его клонило в сон, но этот тип, этот кретин в белом костюме, не давал ему спать, он то и дело больно толкал его кулаками под бок. Потом подал Дику бутылку пива, какой-то сверток. Там были манные лепешки, нарезанный тонкими ломтиками белый хлеб, пахучий и вкусный, его любимый, тонкие ломтики ветчины. И он, как голодный зверь, набросился на еду, стараясь запихать в рот как можно больше всего, будто кто-то все это отберет сейчас. И этот «кто-то» тут же и нашелся. Опять этот вырядившийся как на свадьбу кретин начал отнимать у него хлеб, ветчину.

— Так нельзя, синьор Ричардсон! Нельзя! Нужно тщательно пережевывать пищу! У вас может возникнуть заворот кишок! А мы должны доставить вас живым!

Вот падла, как говорил мой отец, привязался! Как же, о моем здоровье беспокоится! И пожрать не даст спокойно. И где это профессор их раздобыл? Никак из компании Чезаро эти ублюдки!.. Ну, не так сильно, Ричардсон! Они же спасли тебя! Или, по крайней мере, пытаются это сделать… Пытаются!..

Крутивший баранку плешивый мафиози косился на Дика, зажатого между ними, тоже толкал локтем под бок. И это его нервировало, но после выпитого пива, после того, как он перекусил лепешками, глаза начали сами собой слипаться.

Сквозь дремоту он слышал какой-то бессвязный разговор этих двух мафиози, но ничто его уже не волновало, ни их слова, ни эти небольшие неудобства. Главное — он выбрался из-под силового колпака, выбрался из того зеленого ада, выбрался в знакомый и привычный мир, выбрался к людям, к цивилизации.

— А что будет с нашей певичкой? — прогундосил кто-то слева над ухом.

— Она медик. Ее наняли всего лишь на день, а заплатили почти за целый год. И она ничего не знает. Скажет: «Меня насильно заставили петь и продавать пиво», — вот и все оправдание. Да и знает она мало. Ничего не знает.