Чтение онлайн

— Я поняла, — рычу я на него. — Мы все, блядь, понимаем: ты большой, сильный дон, который никогда не проигрывает. Но если ты ожидаешь, что я буду твоей послушной маленькой женой, значит, ты выбрал не ту девушку. И если ты думаешь, что когда-нибудь сможешь укротить меня, то тебя ждет еще одна вещь.

— Что, по-твоему, ты можешь сделать со мной, kiska? — жестоко насмехается он. — Как ты думаешь, какой силой ты обладаешь?

Всего за долю секунды до меня доходит, какие именно инструменты есть в моем распоряжении. То самое, с чего все началось шесть долгих лет назад.

Я просовываю руку между нашими бедрами и сильно хватаю его член сквозь штаны.

— Я тебе больше, чем соперник, Исаак Воробьев, — говорю. — Может быть, ты здесь и дон, но ты не знаешь, с кем имеешь дело.

Я расстегиваю его молнию и высвобождаю его длину в своих руках. Он пульсирует сильно и жарко. Его глаза на мгновение закатываются, прежде чем вернуться на место.

— Возможно, ты сможешь управлять миром, Исаак, — шепчу я ему. — Но я не позволю тебе контролировать меня.

Я начинаю гладить. Глубоко в груди Исаака раздается низкий гортанный стон. Его глаза закрываются, когда он упирается обеими ладонями в стену позади меня и опускает голову.

Затем он поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим.

И я понимаю, что еще не совсем выиграла.

— Ты права. Теперь я это вижу, — говорит он. — Ты слишком хорошо умеешь манипулировать окружающими тебя мужчинами.

Моя рука замирает на его члене. Его холодные голубые глаза смотрят на меня без сожаления.

Все это было миражом, моим так называемым превосходством. С Исааком Воробьевым выигрыша нет. Он играл во все игры, нарушал все правила и всегда выходит вперед.

Он знает мои слабости и только что доказал, что не прочь использовать их, чтобы вернуть меня на место. Мне приходится прикусить язык, чтобы остановить слезы.

Я думала, что смогу заставить его считать меня равным себе. Но я была дурой, если думала, что смогу заставить его видеть во мне кого-то другого, кроме пешки на его доске.

Он не тот человек, который хочет, чтобы кто-то стоял рядом с ним.

Он создан, чтобы выжить в одиночку.

Я отталкиваю его от себя с сердитым криком. Он легко отступает, заправляя штаны.

— Твой отец хорошо тебя обучил, — говорю я ему. Затем я бегу в поместье, пока мои слезы не предали меня.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, миссис Мерфи? — говорю я в трубку.

— Нет, ничего. Просто… просто верни моего сына туда, где ему и место, Исаак.

Ее голос звучит слабо, но это потому, что он отягощен горем.

Я встречал эту женщину несколько раз в начале моей новообретенной дружбы с Лахланом. Его мать была всем, чем моя мать не была: теплой. Дружелюбной.

Вовне своей любовью, объятиями, поцелуями в щеку и теплыми кружками чая.

Не то чтобы я знал, что делать с такой матерью. Я был не из тех, кто любит обниматься. Это было то, на что миссис Мерфи обратила внимание во время моего первого посещения их причудливого фермерского дома в сельской местности Шотландии.

— Объятия помогают жить дольше, — сказала она мне.

— Буду иметь в виду, — протянул я.

Конечно, я забыл об этом моменте до сих пор. Ее голос пробуждает мою память, вытаскивая маленькие обрывки, которые я запихнул обратно в тайники своего разума.

— Буду, — говорю я ей. — Я верну его сам.

— Спасибо, — слабо говорит она.

Я вешаю трубку через секунду после того, как входит Богдан. Он молчит с момента боя, но я знаю, что он анализирует все, что произошло с того момента, как мы взяли курс на столкновение с Максимом.

Богдан обрабатывает вещи с помощью аналитического мышления. Объективность помогает отвлечь его, сориентировать. Это заставляет его смотреть на вещи клинически, чтобы ему не приходилось сталкиваться с эмоциями лицом к лицу.

То же самое он сделал, когда умер Отец. Хотя готов поспорить, что к нашему отцу было гораздо меньше привязанности.

— Как дела? — спрашивает Богдан.

— Хорошо, — коротко говорю я. — Только что разговаривал по телефону с миссис Мерфи.

— Черт. Как она поживает?

— Как ты думаешь?

— Чертовски плохо, я думаю. Лахлан был ее младшим.

— Это имеет значение? — Я спрашиваю. — Младший или старший, ребенок остается ребенком.

— Не знаю, — пожимает плечами Богдан. — Сомневаюсь, что папа плакал бы над кем-то из нас.

Я фыркаю. — В этом ты прав.

— На самом деле, он, возможно, плакал из-за тебя.

— Не потому, что я был его сыном. Только потому, что он потерял бы своего преемника.

— Что делает меня чем — страховым полисом?

Я фыркаю от смеха, и Богдан присоединяется. Но это ненадолго. Тишина пробирается обратно на передний план.

— Он хотел вернуться в Шотландию в этом году, — тихо размышляю я. — Его не было несколько лет. Чувствовал себя виноватым.

Богдан вздыхает и опускается в кресло. — Не ходи туда, Исаак. Не вбивай себе в голову это дерьмо.

— Он не пошел из-за всего этого дерьма с Максимом, — напоминаю я ему. — Он сказал, что все слишком нестабильно.

— Он принял решение, а не ты.

— Я не настаивал от его имени.

— Почему? Он взрослый человек, который принял решение.

— Решение, основанное на лояльности.

Богдан снова вздыхает. — Этого нельзя отрицать. Лахлан был верен. Этот человек никогда не колебался.

Верность. До сих пор один из самых высоких комплиментов, который мужчина Воробьевой Братвы может положить кому-то в ноги. Ирония в том, что человек, вырезавший эти слова на нашей коже, был виновен в предательстве на всех самых фундаментальных уровнях.

— Ты идешь, не так ли? — говорит Богдан после паузы. Он настороженно смотрит на меня.

— Я должен, — говорю я. — Я не позволю никому передать тело Лахлана его семье. Я назначу им учетную запись. Зарплата Лахлана будет перечисляться непосредственно им на неограниченный срок.

— Это великодушно.

— Я бы не стал делать это ни для кого другого.

— Даже для меня?

— Особенно для тебя.

Мы снова смеемся, но это тоже быстро замирает.

Я смотрю на своего брата и впервые, насколько я помню, я чувствую, что стол — это огромный разделитель между нами. Пропасть, которую необходимо пересечь. Офис был устроен так с тех пор, как отец впервые пришел к власти. Без сомнения, это сделано намеренно, чтобы напомнить посетителям о том, кто носит корону.