Чтение онлайн

— Да. Он заработал репутацию одного из самых безжалостных и неумолимых донов в истории Нью-Йорка. Он наслаждался этой репутацией. Носил его как почетный знак.

— Исаак сказал мне, что его тренировал отец.

Ее фасад самообладания, кажется, немного рушится. Она вздрагивает, как будто я вторглась в ее личные мысли. Она смотрит в мою сторону, но смотрит прямо мимо меня. Прямо через меня.

— Виталий настаивал. Ему было пять лет, когда Виталий однажды днём без предупреждения увёл его на тренировку.

Мой рот открывается. — Пять?

Вот сколько Джо сейчас лет. Она ребенок. Милая, невинная маленькая девочка, которая до сих пор тоскует по своей матери и боится темноты, когда идет дождь.

Я не могу себе представить, чтобы Исаак был совсем другим в этом возрасте.

Никита медленно кивает, погружаясь в свои воспоминания. — Я пыталась остановить его. Нет, это не совсем так. Я спросила его, почему ему нужно было начинать тренироваться так рано. Он ударил меня по лицу, и я замолчала. Он всегда знал, как заставить меня заткнуться.

Я не могу оторвать от нее глаз. Она выглядит такой далекой. Такой недосягаемой. Я представляла, как я выгляжу в первые дни беременности.

Я понятия не имею, почему она открывается мне. Но я не хочу, чтобы она останавливалась.

Может, ее понимание поможет мне лучше понять Исаака.

— Он оскорблял?

Взгляд Никиты останавливается на мне. — Оскорблял? — повторяет она, как будто это слово ей чуждо. — Он не оскорблял. Он был Братвой.

Я сажусь и наклоняюсь к ней. Какой Kool Aid она пила? — Никита, ругань есть ругань. Неважно, кто или что это за человек.

Она качает головой. — Ты не понимаешь. Братва — это другой образ жизни. Там другой набор правил.

— Нет, — твердо говорю я. — Эти правила — просто предлог, чтобы держать женщин в узде. Они выходят из-под контроля. Даже Исаак… — Я замолкаю, как только произношу его имя. Никита не девушка, которой нужна моя помощь. Она мать человека, который держит меня в плену в этом поместье.

Не могу поверить, что уже позволила себе забыть об этом.

— Продолжай.

— Я… я не думала, когда говорила, — быстро говорю я, не сводя глаз со сложенных на коленях рук.

— Я понимаю, почему ты так думаешь, — говорит Никита, хотя я так и не закончил свою мысль. — Он вырвал тебя из твоей жизни и посадил сюда. Против твоей воли.

Я подавляю вздох. — Почему у меня такое чувство, что вы собираетесь его защищать?

— Нет, я не буду, — говорит она, удивляя меня. — Он может защитить себя, если почувствует необходимость. Ему определенно не нужна мать, чтобы сражаться за него.

Рискну взглянуть на нее. — Как вы могли позволить ему это сделать? — тихо спрашиваю я. — Как мать могла позволить своему сыну… — Мой голос ломается, и я замолкаю.

Она поднимает брови, но, как обычно, спокойна и невозмутима. — Я не смогу заставить его что-либо сделать. С тех пор, как ему было пять лет, и его вырвали из моих рук. Когда он вернулся, он был вне моей досягаемости.

Она протягивает руку, чтобы коснуться тыльной стороны моей ладони. — Он был воспитан, чтобы стать доном, Камила. Он не был воспитан, чтобы слушать или следовать. Он всегда должен был руководить.

— Хороший лидер прислушивается к советам самых близких ему людей, — отмечаю я.

Она кивает и отпускает меня, чтобы снова опуститься на свое место.

— К сожалению, я не была с ним близка уже много десятилетий. Виталий позаботился об этом.

Я хмурюсь. — Это не кажется справедливым.

— Этого не было. Но я нашла способы терпеть. Я нашла способы выжить.

— Как?

Она улыбается, и черты ее лица становятся мягкими. — У меня была любовь хорошего человека, — отвечает она. — И я любила его в ответ.

Вот и снова этот загадочный двойник. Что говорят одно, а подразумевают другое. Неудивительно, что она так долго продержалась в этом мире суровых мужчин и жестоких правил: она умеет играть в их игру.

Но из всего, что она мне рассказала, мне трудно поверить, что Виталий был тем «хорошим человеком», о котором идет речь. Видит бог, я бы не назвала то, что у них было, «любовью».

Я неправильно ее понимаю? Или в этой истории есть нечто большее, чем я только что слышала?

Я тону в вопросах, когда Никита снова заговорил. — Вот откуда я знаю, как ты любишь моего сына.

Я отрываюсь от своих мыслей, чтобы посмотреть на нее. — Прошу прощения? — Меня вдруг наполняет гнев, который я не могу выразить, не могу объяснить.

— Камила, все в порядке, дорогая. Я не выдам тебя, если ты еще не сказала ему.

Она снова пытается коснуться тыльной стороны моей руки, но я вырываю ее.

— Мне нечего сказать, потому что я его не люблю.

— О, Боже. Я вижу, как ты смотришь на него.

Нет. Она ошибается. Она сломленная женщина, которая провела слишком много времени в отвратительном мире теней. Она бы не узнала любовь, если бы она ударила ее по лицу. И она меня не знает. Она ни черта не знает обо мне.

Стиснув зубы, я говорю: — Я смотрю на него так, как будто он человек, который похитил меня и запер меня здесь. Это красивая тюрьма, но это все еще тюрьма.

— Не нужно защищаться.

Я вскакиваю на ноги. Железный стул с грохотом откидывается назад за моей спиной.

— Есть все, что нужно! Нельзя так обвинять. Вы понятия не имеете, что я чувствую к нему или к кому-либо еще.

— Так это ты Максима любишь?

Она задает вопрос так мягко, что до меня не сразу доходит, насколько это оскорбительно. Медленное горение гнева. Это начинается в моем кишечнике и ползет к моим конечностям, пока я не напеваю вместе с ним.

— Что это? — Я щелкаю. — Допрос? Исаак подговорил вас на это?

— Конечно, нет.

— Вы простите меня, если я вам не поверю, — бурчу я. Я поворачиваюсь, чтобы развернуться и уходить в свою комнату, но прежде чем я успеваю уйти, Никита протягивает руку и хватает меня за запястье.

— Прости, если я обидела тебя, Камила, — мягко говорит она. — И, признаюсь, когда я делала заявление, я не была полностью уверена, как ты относишься к Исааку, — говорит она, заставляя меня остановиться. — Но теперь я знаю.