Чтение онлайн

Итак, можно предположить, что в законе не предусмотрено того обстоятельства, что желания ребенка нередко противоречат интересам его развития. В связи с этим оценка желания ребенка весьма проблематична потому, что уже самим вопросом можно нанести ребенку непоправимый вред. Но как же тогда определить, что действительно соответствует благополучию ребенка?

Тезис 4

Там, где приемлемые решения не могут быть достигнуты, суд должен положиться на педагогов-психологов, которые владеют необходимыми теоретическими знаниями и методами и поэтому могут диагностически осветить семейные ссоры и внутрипсихические образцы отношений. Что касается данной профессиональной компетенции, то, по моему опыту, в этой области среди экспертов и особенно работников департамента по делам детей и юношества требуется усилить работу по усовершенствованию кадров.

Нередко от докладов экспертов и социальных работников, как говорится, «волосы встают дыбом». Мне хочется начать с основных принципов психодиагностики, которые я преподаю моим студентам.

Для того чтобы действительно понять характеры, сильные и слабые стороны, проблемы и бессознательную психодинамику ребенка и (или) данной семьи, во время исследовательского сеттинга необходимо соблюсти следующие условия.

Обследующему эксперту следует позаботиться о том, чтобы между ним и родителями установились доверительные отношения. Только тогда родители смогут рассказать нам все, вплоть до самых деликатных вещей. Особенно сюда относятся проблемы самих родителей, их страхи, чувства вины, обиды, агрессии и влечения, а также важные жизненные события. Только при наличии доверительных отношений мы можем рассчитывать на кооперативность родителей, то есть они будут вместе с нами конструктивно работать над диагнозом. Этим достигается не только честный анамнез, но и то, что ребенок подготавливается к «бесстрашному» тестовому обследованию. В противном случае существует опасность в известной степени искусственного изобретения результатов обследования. Наличие страха и агрессивности не исключает, что вызваны они, может быть, самой ситуацией обследования (а в данных экспертизы они будут приписаны семейной ситуации). Для формирования доверительных отношений и для получения надежной информации об истории жизни необходимо от трех до пяти встреч. Для серьезного обследования ребенка, тоже, кстати, требующего доверительных отношений и состоящего из целой серии проективных тестов [131] , следует рассчитывать на три или четыре встречи (каждая от трех до четырех часов).

Если мы хотим добиться того, чтобы родители сумели принять результаты обследования и были готовы к кооперации, мы должны обсудить с ними (одна или две встречи) результаты тестов. В беседах, как с детьми, так и с родителями, следует быть очень осторожными в выборе слов, поскольку область психологических наблюдений семейной динамики – это та область, где человек особенно раним. И если быть неосторожными, то родители – во имя сохранения собственного психического равновесия – могут воспротивиться результатам обследования, а значит и претворению в жизнь рекомендуемых нами мероприятий. Следует ли и дальше критиковать обычную практику составления экспертизы? Мы все знаем, как немного наблюдений можно сделать в ходе одного контакта, часто контакт этот к тому же обременяется недоверием родителя; как часто эксперт получает довольно искаженную картину о жизни и личности ребенка; дети обычно не только не подготовлены к «бесстрашному» восприятию тестов, но напротив, их предупреждают, что они должны сказать и чего говорить не имеют права; и, наконец, родители узнают результаты экспертизы не из осторожной беседы с ними, а вынуждены читать в заключении экспертизы о себе такое, чего они психически вынести просто не в состоянии. Кроме того, следует учесть, что все вышеизложенные предложения рассчитаны на родителей, готовых к кооперации, а это должно означать, что в большинстве случаев развода такая работа займет слишком много времени.

Можно возразить, что в жизни по разным причинам (организация, время, финансы) идеальный процесс в общем не реализуем, а значит следует заключать компромиссы. Однако для компромиссов существуют вполне обоснованные границы. Если известные условия для проведения настоящей диагностики не соблюдены, результат не просто «недостаточно точен» или «несколько не дифференцирован», он просто никуда не годится! К сожалению, экспертиза часто лишь условно ориентируется на методическое обследование [132] , главенствующую роль в ней играют все же чувства, впечатления и спонтанное принятие позиций одной из конфликтных сторон [133] .

Конечно, это вовсе не значит, что речь здесь идет не о решениях, принятых более или менее «здравым умом» (например, со стороны судьи), просто зачастую эти решения недостаточно предметны.

Мой опыт в отношении применения второстепенных критериев (как в вышеописанном случае) и частого отсутствия теоретической и диагностической компетенции у судов или их специалистов заставляет опасаться, что в большинстве решений «в интересах ребенка» используются далеко не те критерии, которые действительно имеют большую психологическую и педагогическую ценность, а те, что, грубо говоря, лежат ближе.

Если это предположение верно, то, естественно, большую часть судебных решений «во имя блага ребенка» можно охарактеризовать как ad absurdum.

Итак, альтернативу по отношению к судебному процессу представляет собой возможность (например, путем медиации или предложения дополнительных терапии и консультации) повышения способности родителей самим принимать разумные решения по поводу права на воспитание, посещений и других вопросов благополучного развития ребенка. Такие разумные решения не всегда могут казаться оптимальными с психологической или педагогической точки зрения [134] , но, во-первых, даже мы как специалисты – о чем уже говорилось выше – сами нередко не в состоянии решить, что «оптимально», а что нет, и, во-вторых, для принятия подобных решений у нас не всегда имеется достаточно информации и компетентности. Если же сознательные решения принимают сами родители, – больше вероятности, что они будут им следовать, а значит их конфликты в большой степени будут смягчены. Шансы эти нельзя оставить без внимания.

Итак, мы знаем, что многие из приемлемых решений на практике слишком часто оказываются невыполнимыми. И тут возникает вопрос, а не может ли совместное право на воспитание, введенное в качестве правила, действительно оказаться выходом из этой дилеммы? Не могут ли рамки закона действительно способствовать «благополучию ребенка»? Во-первых, это даст возможность избавиться от вопроса «Кто получит ребенка?», а значит исчезнет источник конфликтов, которые могут быть разрешены только путем судебного разбирательства. Во-вторых, повышается готовность родителей, вопреки разводу, и дальше делить друг с другом ответственность за воспитание и благополучие ребенка. И, в-третьих, что отвечает желаниям ребенка, он таким образом сохраняет и маму, и папу.

Но здесь взгляды разделяются, и дискуссия приобретает довольно резкий характер. Дело в том, что эти вопросы в последние годы подвергаются сильной идеологизации: с одной стороны, аргумент, что в совместном праве на воспитание речь идет о заметном шаге в сторону непрерывности отношений ребенка с обоими родителями, сильно похож на моральную заповедь. Другие голоса утверждают, что, напротив, это окажется шагом назад в общественном развитии. Наделение правом на воспитание того родителя, который несет повседневную ответственность за ребенка, есть новая форма общественных отношений, отличная от старых традиционных форм. Наделение властью также и не живущего теперь вместе с ребенком отца возвращает нас к старым, патриархальным механизмам власти. Не является ли развод во многих случаях как раз актом освобождения женщины и ее стремления к самостоятельности?

Представители обеих позиций считают, что опираются на новейшие исследования в этой области. Первые приводят в качестве аргумента то, что продолжение интенсивных отношений с отцом имеет необыкновенное значение для психического развития ребенка. Противники же данного проекта опасаются, что при этом малейшее разногласие в отношении детей будет вести к новым конфликтам родителей, что, конечно же, обременит развитие ребенка больше, чем любое другое обстоятельство.

Рассмотрим внимательнее все эти аргументы. Против совместного права на воспитание, – когда оно осуществляется наперекор воле одного из родителей, – говорят действительно серьезные основания.

A. Не станет ли неизбежным следствием данного мероприятия продолжение конфликтов между матерью и отцом, которые, собственно, и привели к разводу?

Б. Отношения между родителями, вместо того чтобы расслабиться благодаря разводу, станут, скорее всего, еще более напряженными, мало того, они сконцентрируются на области, касающейся непосредственно ребенка.

B. Не приведет ли это к тому, что родители, отвергающие совместное право на воспитание, снова станут копаться в «грязном белье» партнера (что сегодня, к счастью, благодаря новым правилам развода встречается не так уж часто)?

Г. Не станет ли совместное право на воспитание, совершаемое против воли матери, практически продлением патриархальных отношений, несмотря на состоявшийся развод?

Не слишком ли велика опасность, что подобное регулирование права на воспитание потерпит провал и дело снова окажется перед судом? Таким образом, вместо в какой-то степени спокойного продолжения послеразводных отношений борьба между родителями станет бесконечной, что неизбежно приведет к страданию детей.

Итак, руки прочь от идеи? Но существуют и другие аргументы.