Чтение онлайн

— Нет-нет, — сказал он. — Не знаком.

— Ты знаешь Фелика. Ну да, ну да… конечно. И тем не менее! Он умный, чуткий, тонкий человек. И он страдает! Почти метафизически. Ты помнишь у Достоевского? От невозможности любить… Поедем.

Он отдернул:

— Я не могу.

— Но Андерс! Там тебя хотят! Отказывать нельзя.

— Я ангажирован. Свидание. И верное притом.

— Но это просто, прости, инфантилизм. Тебе же не четырнадцать.

— Конечно, нет. Сосем и лижем.

— Что-о?..

Он усмехнулся, и она пришла в себя:

— О Господи! На карте будущность, а он!..

Он сделался серьезным.

— Кто Number One [135] в этой стране ты знаешь?

— Ну?

— С внучкой имею рандеву.

— С внучкой кого?

— Вот именно.

— Да ты с ума сошел!

— А нянчил внучку, знаешь, кто? Андропов. На руках, можно сказать, росла. Да-да — Юрий Владимирович. Посол Советского Союза в Венгрии. Во время событий судьбоносных. Сейчас он, правда, на другой работе, но, как твой Фелик знает, не менее ответственной… Приятных развлечений. Мое почтение.

«Волга» осталась с приоткрытой дверцей, а критик О*** с открытым ртом.

Игра воображения, внезапный взрыв. Но не на сто процентов. Нет, не всецело. Поскольку рандеву имело место. В кафе-кондитерской «Верешмарти» на одноименной площади. Он шел, в свете витрин сверяясь с мятой вчерашней салфеткой, на которой был набросан маршрут — серым карандашом для век.

Так. Площадь с памятником. Столетние деревья. Дом, как на Невском. Под фронтоном шесть полуколонн, венки под ними, ниже факельные фонари, прикованные к стенам, освещают занятые столики на тротуаре. Войдя в кафе, он обратил на себя лестное внимание пожилой дамы, набеленной и в черном шелковом тюрбане, которая как раз вбирала полную ложку взбитых сливок морщинисто-крашеным ртом.

«Fin de si`ecle» [136] царил внутри. Картины в тусклых рамах, отблески свечей на темных сюжетах — боги и герои, быки и простирающие руки девицы в одеждах бледных и запятнанных: о, Петербург…

Иби оказалась в дальнем зале. Впервые появилась в юбке — возможно, после вчерашних затруднений в ее «Трабанте». Слегка покачивая ногой в темном чулке и плоской туфле, читала книжечку. При свете палевой свечи в хрустальном подсвечнике. Шелковый платок в кармашке пиджака, воротничок приподнят. На плюшевом сиденье, облокотясь на мрамор с кофе в фарфоре и розой в целлофане. Белой.

Согласно местному обычаю при встрече, он ее поцеловал.

— Я опоздал, прости.

Иби взглянула поверх оправы своих очков.

— Тебе не очень хорошо? Садись.

— Минуту, — сказал он. — Закажи мне то же самое…

Это было внизу.

В зеркале мелькнуло чужое бледное лицо. Дверь на обороте была расписана, как комикс. Он повесил пиджак, ногой откинул сиденье и кулаком уперся в кафель. Навстречу самодовольно просиял унитаз. Тяжелея лицом, он напряг диафрагму. Его тошнило натощак. Пена подскочившей кислотности, а после желчь. Надсадная, психологическая рвота. Желудком их не выношу. Наверное, это и называют — утробный антикоммунизм. Он выпрямился и вздохнул. Головная боль прошла. Еще мгновение, и появилось предвестие эйфории. Он снял пиджак с двери и рассмотрел ее изнанку — бесцензурную. Графика шариковых ручек. Надписи были непонятны, но в целом можно было сделать вывод. Анальный лейтмотив смелее, чем в Москве. Гомосексуалисты выше держат голову. Все остальное, как в сортире на Столешниковом. Он вышел к зеркалу и вынул носовой платок. Смочил под краном, вытер рот. Вынул расческу, причесался. Виски были в испарине. Глаза запали. Скулы украшала щетина, как раз трехдневная. В кармане завалялся чуингам. Слегка перегоняя желваки, как бы с надменным и отрешенным видом он поднялся на поверхность. Над столиком с его розой нависал некто скуластый и вислоусый. Он поднял синие глаза, и Александр улыбнулся ему нехорошо. Синеокий развел руками удалился.

— Мерси, — сказал он, придвигая кофе. — Кто сей?

— Компатриот.

— Интересовался?

— Тобой.

— Как, то есть?

— Спрашивал, не югослав ли ты. Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Венгром…

— Я рада, — улыбнулась Иби. — Но лучше чувствуй себя русским.

— В том-то и дело. В том-то все и дело, что русским чувствую себя, лишь только перевоплощаясь. Всечеловечность, что ты хочешь. А ты невыносимо элегантна. И вообще такой амбьянс [137] , что зарыдать и мордою об мрамор. Что ты читаешь? Можно?..

Узкая и тонкая, книжечка была в ледериновом переплете с полустертым золотым тиснением. Гид по Будапешту 1936 года. По-английски. Он раскрыл и прочитал:

— Would you like to spend a Royal Time in Budapest? Yes, I would, сказал он. — Why shouldn’t I… [138] Откуда у тебя это ретро?

— Дома нашла.

— Если да, — читал он дальше вслух, — то следуйте программе, которая была разработана составителем сего буклета в связи с визитом, Принца Уэлльского и отмечена первой премией на конкурсе. День первый, утро… (Он перекинул страничку.) После обеда… Прогулка по главным улицам центра, чай в «Джербо». Поездка по Дунаю либо в моторной лодке, либо в «Софии» прогулочном катере люкс. Вечером цыганская музыка (дирижер Имре Мадьяри) на террасе ресторана «Гундель», где бассейн с волнами, или в саду на крыше отеля «Ритц». Затем — в кабаре «Мулен-Руж»…

Он вернул ей книжку.

— Кроме Дуная что-нибудь осталось?

— Цыганская музыка.

— А еще?

— Осталось все. Или почти. Но под другими именами. Кафе «Джербо» — мы в нем.

— Это оно?

— Оно. Но если ты, как принц, предпочитаешь чай, то…

— Ни в коем случае. Спасибо. То, что нужно.

— А как прошло?

— Не говори.

— Что ты читал?

— Который тебе понравился. — Он вынул бензиновую зажигалку, показал ей (напомнить про танк) и дал огня. — Про параноика в поезде.

— Им не понравился?

Он усмехнулся.

— Не поняли?

— Если и поняли, — сказал он, — виду не подали. Реакция была молчание. И если бы на этом кончилось, Иби, я был бы счастлив. Но стали задавать вопросы, и я наговорил три бочки арестантов.

— Как?..

— Тюремная наша идиома.

— Забудь. Уже прошло.

— Будем надеяться, — вздохнул он и посмотрел, как она курит, разжимая при затяжке на белой сигарете пальцы. — Но, правда, Иби? зачем ты столь изыскана сегодня?

— Тебя пугает?

— Меня охватывает спесь. Принцем крови начинаю себя чувствовать. Вскипает голубая моя кровь.

— Просто в юбке ты меня не видел.

— Я в целом! Облик…

— Какой!

— На букву «И».

— Идиотский?

— Интеллектуальный.

— Импортный?

— Интернациональный.

— Инертный?

— Инициативный.

— Инфантильный?

— Инфернальный.

Интервал. Потом она придумала:

— Инцестуозный?

— Идеальный.

— Неправда! Нос у меня длинный.

— А нос на букву «А». Аристократический. Можно сигарету?

— А я их для тебя купила. За валюту. В «Дуна-Интеркоктиненталь». В машине целый блок. И скотч. Ты любишь?

— Кто же не любит.

— Скажи мне, Александр, случайно, ты не сатанист?

— Не очень.

— А в Бога веришь?

— Я в ангелов пар экселянс [139] .

— А в падших?

— Тоже.

— В Сегеде, — опустила она глаза, — у меня в номере их была целая стая. Все падшие до одного. И я на них смотрена, когда…