Чтение онлайн

— Ваше преподобие, но и при покойном приоре в мои обязанности входило извещать госпожу графиню о…

— Об успехах в учебе и состоянии здоровья, не так ли? — мягко прервал его железный Джон.

И Патрик поморщился, не успев даже увидеть удара, каким Брихин сбил Крейгса с ног, внезапно шагнув вперед. Судя по вою, который раздался тотчас, милорд епископ немало смыслил в уязвимых местах человеческого тела. Крейгс скулил, закрывая руками лицо, разбитое в кровь всего за пару мгновений.

— Успехи и здоровье, но все остальное, что происходит в замке, не вашего ума дело, — уточнил Брихин, отпуская напоследок особо чувствительный пинок по ребрам. — Неужели мне нужно было говорить об этом отдельно?!

Все произошло на глазах у графа так быстро, преображение уравновешенного Брихина было столь внезапным, что Патрик не понял, следует ли вмешаться прежде, чем вмешиваться стало поздно.Крейгс корчился на полу, кашляя, Джон Хепберн смотрел на него сверху вниз с оттенком брезгливости.

— Джордж, друг мой, — наконец произнес он вежливо, наступая ногой на грудь родственнику. — На сегодняшний день у вас есть выбор: остаться здесь и служить мне, как я того пожелаю, или немедленно отправиться к францисканцам в Хаддингтон низшим послушником, на хлеб и воду. Что до следующего письма в адрес леди-матери, буде таковое случится и пройдет мимо меня — о его получении вы узнаете по тому, что я убью вас.

И улыбнулся. Несмотря на улыбку — вернее, именно благодаря ей, не оставалось ни малейшего сомнения, что он исполнит угрозу столь же скоро и хладнокровно, как сию минуту безжалостно избивал секретаря.

— Ваше преподобие…

— МакГиллан, в подвал его. И сутки на размышление, Джордж, а подвода до монастыря будет снаряжена еще быстрей, отправитесь с ребятами Ролландстона. Но при любом решении недельного поста на воде вам не избежать… Или… — его преподобие чуть задумался, сложил кончики пальцев обеих рук домиком и вперил светлый, благожелательный взор в испытуемого. — Или Кувшин Кающихся вам приглянулся бы больше, а, Джордж?

Секретарь переменился в лице:

— Ваше преподобие, смилуйтесь!

По спине Патрика скользнул холодок — Кувшин Кающихся был неотступной темой его детских кошмаров, ужаса, столь явно мелькнувшего сейчас в зрачках Джорджа Крейгса, что на мгновение ему стало жаль клерка. Кувшин Кающихся, тюрьма-бутылка в Морской башне, куда заключенных спускают на веревке через узкое горлышко в потолке, а после они гниют там, пока не станут кормом крысам или товарищам по несчастью…

— Итак?

— Смилуйтесь…

— Тащите, — кивнул Брихин, более на секретаря не глядя, — что встали, олухи? Йан, Томас!

Когда Крейгса вытолкали вниз по лестнице, во двор и далее в подвал, епископ велел слуге подать горячего эля, копченой сельди, потер кисть правой руки изящными пальцами левой и угнездился в высокое кресло возле камина рядом с племянником, наконец поднявшимся с лавки.

— Положим, поступок его был подл, но заслуживает ли смерти его повторение? — произнес Патрик медленно, глядя на дядю во все глаза.

Брихин смерил его с ног до головы задумчивым взглядом:

— О, не в этом дело, и подлость тут не при чем вовсе. Он заплатит не за письмо, а за… Власти лорда не может быть ни в чем противоречия. Всякий, кто оказывает сопротивление — мужчина, женщина, ребенок — должен быть подчинен или уничтожен. Это не вопрос предпочтений, это вопрос вашей личной безопасности, как господина этих людей — кинсмены должны покоряться вашей воле единодушно и мгновенно, как слушаются разума части тела. Запомните это, граф. И примите во внимание также, что большую часть моих забот возле вас диктует мне не желание или прихоть, нет, тем паче, не мой выбор — я поступаю так или иначе только затем, чтобы чему-нибудь вас научить. Не будьте же бестолочью, мой дорогой — не делайте напрасными эти мирские, столь утомительные мне хлопоты.

Джордж Крейгс исчез из замка вскоре после Крещения — Брихин не стал дознаваться, было ли его рук делом новое кляузное письмо.

Так Патрик сменил старого Джона Хепберна на молодого. Сходства между его опекунами, кроме имени, не было никакого. В старом было больше мягкости, но и больше злонравия, молодой обладал по-фамильному змеиной натурой, но внешне не спешил ее демонстрировать, не имел и мелкой слабины в характере, и был скор на решение и расправу. Причем, последнее, как в случае с секретарем, осуществлял с пугающим хладнокровием.

Помимо перемен в учебном плане, юного графа ждали и новые обязанности. Брихин вменил ему в необходимость присутствовать в судах приора — и Патрик каждую пятницу просиживал после мессы многие часы, принимая родичей, арендаторов, кинсменов, горожан Сент-Эндрюса — каждого со своей просьбой либо жалобой. Поначалу у него челюсти сводило от скуки, но дядя оставался неумолим. Сперва он еще подсказывал Патрику, куда повернуть дело, а за ужином требовал от него разбора случая и объяснения, почему надо было поступить именно так. А после вообще сложил на графа полные обязанности судьи — и с четырнадцати лет Босуэлл уже умел отличить, когда свидетель врет осознанно, а когда человек, напротив, из страха замалчивает правду. Были и приятные моменты — возобновились выезды с соколятниками и псарями, прерванные по болезни и смерти старого приора, к вечеру охотники возвращались в замок, груженые тушей оленя, или вообще ночевали в окрестном лесу, завернувшись в плащи, проводя полночи у костра за разговором. Джон Хепберн любил хорошее общество, и в воскресенье, после мессы, в большом холле замка давали обеды, сопровождающиеся музыкой и куртуазным общением. В воскресенье же приезжал Хантли со своими горцами, но под бдительным оком епископа Брихина, который успевал и с дамами любезничать, и за молодняком следить, коварные планы как-то не клеились. А, кроме всего, граф едва успевал поворачиваться в своем студенчестве, зная, что дядя станет экзаменовать безжалостно, и его на кривой козе не объедешь — латынь, греческий, английский, теология сыпались на него со всех сторон, успевай только уворачиваться. И ежедневно, кроме боев с герром Хаальсом — не меньше двух часов в седле по полям и канавам, перемахивая ветхие изгороди овечьих загонов — и все это на Раннем Снеге, который малейшей небрежности седоку не спустит… В какой-то момент Патрик поймал себя на том, что ему некогда злиться на Брихина за его холодность, ехидство, за все его постоянные словесные укусы, чувствительно щипавшие графскую гордыню. Он даже забыл, когда они последний раз вместе с Гордоном и Хеем придумывали что-то действительно стоящее.

— Настоящий мужчина не завтракает и вполне в силах смирять плоть до обеда.

— Ваше преподобие, а разве я давал обет смирения плоти?

— А разве я вас об этом спрашивал, граф?

Патрик подчас ненавидел короткую усмешку на холодном лице, от которой в уголках глаз на миг вспыхивала ирония, гримаса эта начинала сниться ему по ночам.

Завтрак прежде подавали по рассветному часу, ныне отменили вообще, обед бывал не позже десяти часов, но на всю церемонию — а на полной церемонии настоял именно Брихин — уходило еще до часу живого времени. Подъем, молитва, бадья с теплой водой, сорочка и чулки, согретые на каминной решетке, пинта теплого эля, кусок ячменного хлеба, выезд в поле, мечевой бой, переодевание, два часа уроков, только затем — обед. Мажордом дважды возглашает в холле, далее к столу спускаются хозяева замка и их гости. Льняные скатерти увлажнены, уже натянуты на столы, кресла Брихина и Патрика — за верхним из них. Вносят воду для омовения рук, у буфета занимают свои места резчик, кравчий и омыватель, полные достоинства, в строгом согласии каждого движения, словно в фигуре танца. А есть уже хочется так, что, кажется, быка целиком сожрешь, но быка по постному времени не положено. Сегодня пятница, поэтому камбала, и лосось, и угри, и на сладкое только моченые яблоки, в которых, к слову, железный епископ также себе отказывает. И паштет, запеченный в пироге, и похлебка из копченой сельди на сливках, и белый хлеб с тонкой хрустящей корочкой. Но есть немыслимо, пока не прочитана молитва, не получено благословение, пока блюда, одно за одним вносимые в зал, не прибудут все, не будут выставлены на буфете, дабы пробующий одобрил вид, запах и вкус… умопомрачительный аромат уже струится от той похлебки, и слюна затопляет кончик языка, и льется в бокалы разбавленное, подогретое со специями вино, и синий цвет пузатого, шершавого стекла смягчает собой плещущуюся в нем алость крови… Блюда перед Патриком и Рональдом опустошались со скоростью противоестественной, Брихин смотрел на это, посмеиваясь — ему доставляло удовольствие наблюдать их насыщение, как если бы тем самым он насыщался сам. И манеры, Господи ты Боже мой, манеры! Это была головная боль похуже греческого для графа в те поры — не потому, чтобы куртуазность поведения давалась ему с трудом, а потому что в муштре милорд епископ не знал себе равных, а при оплошности бывал так зол на язык, что лучше бы оплеуха, право слово. Брихин называл это «вытравить скотника из лорда», но, казалось, то, с чем он борется таким образом, живет на самом деле отнюдь не в теле племянника. Джон Хепберн выступал Пигмалионом, без любви, но со тщанием вылепливая из подростка мужчину: хладнокровного, сильного, мощного, однако и в каждом движении изящного. Он же научил юношу прилично кланяться по-французски, сгибая одно колено, и отточил умения старого, доброго поклона шотландского. Повадка за столом и в седле, с пером в руке и с мечом, с лютней и в танце — все подвергалось разбору самому тщательному. Взбунтовался Патрик только на лютню, сказав, что готов обменять это занятие на любое иное, пусть даже в двойном объеме. Зря сказал — получил от дяди еще и преподавателя итальянского, в двойном объеме, конечно же.

— Зачем мне столько всего?!

— Большинство наших соседей в Приграничье вместо подписи под бондом поставит печать — и крест, это верно, но вы, граф — дело иное. Ваше место — в первых рядах на церковной службе… и не там только.

Брихин требовал совершенств ума, тела и духа, но и про материальные блага не забывал также —призвал в замок портного и щедро вскрыл сундуки покойного приора на новое оперение для наследника семьи, парень явно перерастал свои тряпки быстрей, чем снашивал. В отношении покойного к правнуку в последний год было много небрежения, печального по своей природе, ибо где угасает разум, там чувства не в состоянии выправить дело, а вот молодому Джону Хепберну до всего было дело, он сам обсуждал с портным приемлемые цвета и фасоны, выказав при том немалую наблюдательность в обычаях и модах света. И да, в самом деле прислал аптекаря с маслом чабреца для отдушки исподнего, сам же Патрик, испробовав, затребовал еще и толченый корень фиалки.

— Он вообще спит когда-нибудь? — спросил как-то о дяде у Патрика Рональд Хей.

— Ну… не знаю. Не проверял.

Сам Брихин в те часы, когда не был занят с племянником, молился, читал, писал, принимал горожан по делам приората, а также поддерживал обширную переписку с родственниками.

— Клопов подсобрать, что ли, — мечтательно предложил милорд Хаулетт, — проверить…

Хаулетт Хей не был замечен в открытом противостоянии епископу, ибо хотел дожить в замке столько, сколько ему еще повезет учиться в колледже, однако и особой симпатии к молодому Джону не испытывал. То же самое можно было сказать и о Брихине, который, как с равным, разговаривал только с Хантли, а что до Хея, так обычно смотрел сквозь него. Разве что одарил пару раз одобрительным словом его греческий — всегда греческий! Трое молодых людей при встречах проводили вечера куда приличней, чем во времена оны. Крик неясыти более не пугал по ночам почтенных горожан Сент-Эндрюса. Вот и теперь Хантли и Босуэлл играли в кости на низком столике, установленном возле камина, а Хей, прислонясь к стене, наблюдал за ними. Сидели бы и на полу, так свободней, как игрывали, бывало, раньше, не теперь, под надзором железного Джона. Игра обычно длилась недолго — не более, чем на десять крон, предел, строго установленный для Хепберна дядей. Хей не играл никогда, не имея ни гроша за душой, разве мог поставить в залог обед или ужин, но Гордона залоги подобного рода интересовали мало, а Хепберн не унижался лишать милорда Хаулетта кормежки. Азартной игры в целом Брихин не порицал, но и не поощрял, хотя, конечно, она была куда как безобидней, чем разбойные выходки прежних дней.Вот и сейчас, прохаживаясь по холлу в раздумьях, железный Джон на миг задержался возле этих троих.