Чтение онлайн

— Зачем вы пошли в священники, дядя?

Этот вопрос вызревал у Патрика долго — все время их знакомства, и после того, как он постоял с мечом против Брихина, и после того, как он наблюдал противоборство Джона с Морэем, и сразу после того, как впервые внимательно поглядел в глаза старшему родичу — красивые серые глаза убийцы, налетчика, стратега, политика, ценителя женщин, жизнелюба…

Брихин покосился на него, но воздержался от резкости:

— Поприще как поприще, не хуже другого… при определенных допущениях. А потом… кто меня спрашивал? Я — младший сын в семье, младшими обычно размениваются без стыда и совести.

— Вам этого не хотелось, — Патрик констатировал очевидное.

Железный Джон, заложив руки за голову, смотрел в небо сквозь ажурную пелену яблонных ветвей и думал определенно о чем-то своем. По лицу его бежали тени от трепещущих листьев, на скуле выделялся длинный белый шрам. Патрик, глядя на него, вдруг сам ощутил, как распарывает кожу латная рукавица… Брихин запустил руку в волосы — рыжеватые, стюартовские, бегло коснулся пальцами выбритой тонзуры… а потом вдруг заговорил:

— Адам тоже был против, он считал, что надо отрезать мне хоть малый кусок земли, а не отдавать меня церкви, но кто тогда слушал Адама? Пока был жив лорд-адмирал, на его слова обращали мало внимания…

— Почему?

— Ну, как бы тебе объяснить… твой дед был барон старой закалки — из тех, что, отправляясь в Крестовый поход, надевают на жену пояс верности, а лучшим разговором с потомками считают добрый тумак…

— Он в самом деле надел на бабушку пояс верности?!

— Постой, я же не говорил, что он был на Святой земле. Достоверно не знаю, но, думаю, уезжая послом в Англию и во Францию, он обходился обычными соглядатаями из числа бинстонских и ваутонских кузенов, потому-то мать до сих пор недолюбливает всю эту породу… подозрительного просто прирезали бы, а графиню заперли бы под замок до конца дней, и доказывай потом, что ничего не было. Ну вот, а Адам уродился таким добродушным гигантом — даром, что видом натуральный черный Босуэлл — у которого для каждого находилось приветливое слово, но не безобидным, нет, совсем нет… Мать воспитала его на рыцарских романах — ну, там защищать слабых, больных, убогих, вот он и применял это всё на деле, то есть, со мной. Болтон с Ролландстоном — они одинаковые, как две горошины из стручка, и держались все время вместе, ну, а мне, понятное дело, доставалось. Лорд-адмирал всю жизнь считал меня ни на что ни годным, кроме священства. Адам был против, но граф обозвал его сопляком, и все равно поступил, как хотел — он не намеревался из-за меня дробить наследство. Так что меня отправили в монастырь принять послушание. А монастырская жизнь, как ты, возможно, успел догадаться — последнее, что пришлось бы мне по душе. Когда граф Патрик умер — от удара в приступе гнева, фамильная смерть для Хепбернов, имей в виду — не скажу, чтоб я был в большой печали. Это позволило мне вернуться в Хейлс, а там и Ангус подсуетился — сестра выпросила, и выбил для меня Брихинскую епархию. На самом деле, спасибо ему за это, кусок-то знатный. Осенью меня рукоположат де факто и тогда…

— Вы уедете?

— О, и не надейся, — усмехнулся Джон Брихин. — Но на место своей дальнейшей ссылки съездить мне все-таки придется… у вас, племянник, будет неделя-другая вольницы, но ежели вы используете ее во вред себе и окружающим…

— … то ваш палач умеет не оставлять следов, — закончил Патрик тоже с усмешкой, — я помню, дядя.

Джон улыбнулся, но ничего не сказал. Встал с лежбища, поднял с земли свой бастард, прошелся рукавом дублета по безупречному клинку и завершил тему:

— Больше скажу, будь жив твой дед, Адаму никогда не позволили бы жениться на Агнесс Стюарт.

— Это почему?

— Потому что графы Босуэллы женятся для целей фамилии, для детей, во имя прекращения кровной вражды… они не женятся по любви, особенно в тех случаях, когда в их невесту влюблен еще и сам король.

А про «допущения» Джона Хепберна Патрику выпало узнать в самое ближайшее время.

За годы детства Патрик облазил весь замок Сент-Эндрюс до самой последней мышиной норы и знал его вдоль и поперек. Знал он, к примеру, и то, что в покоях Воротной башни, выбранных для себя Брихином, не два входа, как полагал епископ, а три — третий секретный, и им, заброшенным, давно уже никто не пользовался. Кроме Патрика, которому доставляло ни с чем несравнимое удовольствие слоняться по замку незамеченным, ощущая себя, в некотором роде, духом места. Сюда вот, в этот узкий винтовой ход, заканчивающийся дверью со смотровым оконцем, он не лазал лет эдак с семи, и пришел проверить, пройдет ли тут теперь, и вовсе не подозревал, что оконце сейчас выходит непосредственно в спальню Брихина. Потому-то в него и заглянул.

Обнаженная дама стояла на четвереньках торцом к дяде Джону, и милорд епископ трудился изо всех сил. Патрик, ни шорохом не обнаружив своего присутствия, досмотрел до конца всю сцену, оставившую в его картине мира ощущение вопиющей нелепости, и только потом ускользнул незамеченным. Казалось в высшей степени странным, что мужчинам предлагалось, а, главное, нравилось в этом участвовать. Он не был удивлен, ему и раньше случалось подсматривать похожие игры с участием слуг, но в данном случае были особенно любопытные подробности. Которые он немедленно и обсудил с Хеем.

— Ну, — отвечал умудренный в теории Рон, — позы-то разные бывают… но к шлюхам ходить — деньги иметь надо.

Деньги были только у Гордона, поэтому пришлось и его взять в компанию. Несколько дней они смаковали эту идею, но воплотить не успели — Патрика выдал своему отцу молочный брат, Пэдди МакГиллан, под крепчайшее обещание, что «нашему графу ничего за это не будет». Йан тут же донес молодому Джону, и епископ понял, что пора принимать меры. Само по себе стремление Патрика в бордель его не шокировало, но, с точки зрения милорда Джона, негоже было графу Босуэллу получать первый опыт в клоаке.

Дядя ничего не сказал племяннику, но устроил тому такую веселую жизнь, чередуя латынь, греческий, каллиграфию, арифметику, французский, итальянский, фехтование, танцы и верховую езду, что к вечеру Патрик замертво валился от усталости, и сил думать о шалостях у него не оставалось. Но зато дядя требовал и его непременного присутствия на своих приемах с музыкой, которые завершались порой весьма изысканно. Так, после одного из ужинов, вернувшись к себе в покои, Патрик остолбенел, увидев сидящей на его постели ту самую даму, с которой он только что беседовал в зале и которую он однажды застал в любопытной позе с епископом. Госпожа Джоанна была в одной тонкой нательной сорочке, которая выставляла ее еще более соблазнительно, чем если бы дама была голой. Она соскользнула с постели и опустилась перед юным Босуэллом на колени, глаза ее влажно блеснули:

— Вы можете прикасаться ко мне где и как вам будет угодно, господин граф, — сказала она, и мягко прибавила, понимая, что потрясенный этим видением юноша не в силах пошевелиться. — С вашего позволения, я немного помогу вам, ваша милость…

Руки, быстрые и цепкие, как две змеи, обвились вокруг него, и Патрик получил первый в своей жизни очень взрослый поцелуй…

Госпожа Джоанна, собственно, и была шлюхой, но чистой и очень дорогой, и о ее заработке, как и об услугах, оказываемых ею епископу Брихина, в городе мало кто догадывался.

— Как мой племянник? Молодцом? — небрежно спросил Джон Хепберн наутро, оплачивая даме приватное обучение.

— Вы оказали мне великую честь и сделали бесценный подарок, милорд, — отвечала та с легкой улыбкой.

— А, ну и отлично, — заключил епископ-человеколюбец.

Племяннику он вновь ничего не сказал, хотя темные круги у того под глазами явно свидетельствовали о том, что обучение прошло успешно. Эта связь продолжалась у Патрика до самого его отъезда из Сент-Эндрюса, но мысли посетить бордель больше не возникало — госпожа Джоанна была большая искусница. Но однажды, как на грех, на Святой неделе —известно ведь, что молодость в этом деле не соблюдает постов — Патрик воспользовался данным ему правом спросить «о чем угодно», и что угодно, конечно же, касалось познания от древа добра и зла.

Джон Брихин привычно писал, не обратив на вошедшего особого внимания, не без иронии извещая мать об успехах юного графа, пока предмет его описания некоторое время слонялся от стены к столу, не умея подобрать слов.

— Что? — спросил наконец дядя, не поднимая головы. И, почуяв смущение, кивнул, побуждая говорить.

— Поза сзади для мужчины запретна? — спросил Патрик прямо, глядя в окно, под которым на подъездном мосту закипала свара меж стражников.

Железный Джон, отложив перо, с иронией взглянул на племянника: