Чтение онлайн

— Ну, и когда ты вернешься?

Патрик помолчал, а потом вспомнил обоих своих воспитателей:

— Это как Бог даст. Подождем подходящего случая.

— Любимая поговорочка Брихина! — хмыкнул Болтон.

— И помалкивай, дядя, — предупредил Босуэлл напоследок. — Меня здесь не было, и ты меня не видел.

Босуэлл с десятком кинсменов перешел границу в начале августа тысяча пятьсот сорокового года, углубившись в английский Вестморленд через земли Грэмов. Шестнадцатого числа того же месяца был обезглавлен Джеймс Гамильтон Финнарт — за государственную измену и злоумышление на жизнь государя, а имущество, земли и замки его отошли в казну. Но король не обрел покоя этим убийством, ибо осенью часто просыпался по ночам в холодном поту — кузен Финнарт теперь являлся ему во снах, отрубающий обе руки, угрожающий снять и голову.

Венеция, осень 1540 — осень 1542

Где оседают проклятые души, кому и в небе, и на земле нет покоя? Где находят приют все, кого исторгла родная земля — от самых северных берегов до земель сарацинских?

Венеция встретила Чародейского графа столбом удушающего дыма.

— Что это у них за народные гулянья, Хэмиш?

— Монаха-францисканца жгут, милорд, — доложил молодой МакГиллан, разузнав, — говорят, он обрюхатил пятнадцать сестер-кларетинок за год, и всех — когда исповедовал…

— Бойкий малый, — пробормотал граф. — Ну, хоть повеселился от души… не жаль умирать.

На пьяцетту его выбросило вовсе без сил, уж на что был вынослив. Здесь, ощутил, он готов свалиться и спать без просыпа, подобно евангелисту, и ни один ангел, за исключением ангелов в женском обличье, не сможет добудиться его по меньшей мере трое суток. В ноздри лез запах жженой человеческой плоти, на Часовой башне звонили полдень, купол громадного собора, похожего на хищного жука, сиял слепящим золотом, с галереи на Святом Марке рвались вперед, в небо, неистовые кони Константинополя, со строительных лесов на Лоджетте летела известка, тоненькая, ажурная колоннада несла ввысь кружевные стены Дворца дожей, и сводники цепляли за рукав, выхваляя десятилетних девственниц, а Молот бдительно перехватил руку воришки, прицелившегося на поясной кошель графа. Босуэлл стоял там, куда ни за что лишний раз не ступит урожденный венецианец — меж двух розового мрамора колонн: как истинный рейдер, он не боялся быть повешенным — и возле одной, той, с которой помавала хвостом химера, на сыром хворосте коптили монаха, а возле второй, с куцым рыльцем дракона и странным копьеносцем-святым на вершине, расставляли столики для игры в кости. Город был прекрасен и лжив, как дорогая продажная женщина, и первый раз за всю свою жизнь Белокурому не на что было утолить свою похоть — у первого лорда Приграничья графа Босуэлла не осталось ни кроны.

По исходу с родной земли он появился в Лондоне только затем, чтоб упасть в довольно жесткие к небогатым неудачникам объятия братьев Сеймуров, убедиться, что спесь старшего растет не по дням, а по часам, вместе с племянником-принцем, а амбиции младшего теперь направлены на то, чтоб воплотить библейскую историю о Каине, но наоборот — и покинул Англию. Король Генрих сейчас подумывал об исторической мирной встрече с Джеймсом Стюартом и запросто мог выдать тому Босуэлла в качестве приветственного дара. В последние полгода через посредство Брихина жалованье и штрафы Хранителя Марки Босуэлла предусмотрительно уходили в парижское отделение банкирского дома Гонди — туда-то направился и сам граф в изгнании. Но там, где он некогда царил в сердцах дам, Белокурого ожидало и некоторое количество недовольных мужей и отцов, которым был бы приятен шанс свести с шотландцем счеты теперь, когда он — вне королевской защиты, и даже напротив… Белокурый в Париже был очень осторожен и пробыл там очень недолго. Франциск, конечно, не отказал бы Джеймсу отправить его на родину, и родина эта была бы — тюрьма Эдинбургской скалы. Или сразу плаха… и потому Босуэлл из Парижа через Берн отправился туда, где во многолюдстве ничей след не читаем для преследователя, где принимают всех, где не выдают никого — в том случае, если ты не погрешил против Республики — и не всегда даже суду Святой инквизиции. Туда, где вблизи Падуи, Венето, Виченцы на изумрудном стекле Адриатики нежилась она, несравненная и отравленная, никакому описанию не поддающаяся. Город на сваях, прибежище морских птиц, пиратов, контрабандистов, купцов.

Ларец с фамильными драгоценностями, бастард, дага, связка бумаг и книг, дюжина рубах, тартан Гордонов… вот все его богатство. Плащ почти неприлично изношен, от лишних костюмов Хэмиш МакГиллан избавился еще во Франции. Деньги, полученные от Гонди, закончились довольно быстро, а дальше наступило время простоты и непритязательности в желаниях. Граф не интересовался, откуда его волки приносят в логово жратву, полагая, что право сильного везде решающий аргумент. В Венеции он первым делом отправился в Ка-Дандоло, где проживал дипломатический резидент Его величества короля Генриха Восьмого.

— Вы? — потрясенно выдохнул сэр Эдмунд Харвел, с которым Белокурому довелось отменно погулять в Лондоне лет восемь назад. — Это в самом деле вы, Хепберн?!

Он разглядывал светловолосого рослого мужчину в черном дублете и в клетке Гордонов так озадаченно, словно воистину не верил своих глазам.

— Но какого… то есть, какими судьбами вас занесло сюда? Я уж решил, что ослышался, когда мажордом объявил ваше имя.

— Хотите спросить, какого дьявола я покинул родные болота для итальянских? — верно истолковал граф. — Превратности судьбы придворного, сэр Эдмунд, и уж не вам, с вашим опытом дипломата, задавать такие вопросы.

Англичанин был чувствительно рад его приходу — за пять лет Харвел изрядно истосковался на чужбине, будучи лишен здорового лондонского круга общения. Они скрасили эту тоску в дозах, предусмотренных для старых друзей, после чего Харвел не устоял поделиться впечатлениями с помалкивающим графом. Будь сэр Эдмунд трезвей, заметил бы, что Хепберн отделывается короткими, общими фразами о причинах, приведших его на этот берег Европы, и вовсе ничего не говорит о себе.

— Ужасный город, — повествовал сэр Эдмунд. — Всегда нужно держаться настороже. Венецианцы лживы и двуличны, как сотня английских бесов — даже те, что считаются наиблагороднейшими, видать, у них в крови эта доблесть — обмануть чужестранца. Жара, вечная жара… и эта проклятая влажность, от которой отсыревают и стены в домах, и белье в постели. И комары. И наводнения вдобавок… вот выбрали вы место, где поселиться, Босуэлл! Совет Десяти заглядывает вам разве что не в ночную вазу… но я этого не говорил, конечно! Его величество не дал мне полномочий посла, и дож держит меня не то за секретаря, не то за шута… конечно, после того дела Его величества вообще вся дипломатическая стезя осложнилась, если вы понимаете, о чем я. Памфлетисты обнаглели — давеча нанял ребят, да и побили они палками одного местного писаку, а он взял и пожаловался Десятерым, что вместо пенсии король Генрих ему платит колотушками… скотина! А чем еще, по-вашему, следует платить за пасквили? Сделать ничего полезного для короля не могу, ибо теперь дож мной недоволен, поговорить не с кем, заняться нечем. К девкам ходить не рекомендую — каждая третья с французской болезнью. Разве что жениться можно от скуки, не хотите ли?

Харвел сам недавно женился на красавице-венецианке, вдове, принесшей ему изрядное приданое.

— Благодарю вас, я женат.

— Ну, тогда вам еще хуже… чем я могу помочь? — осведомился Харвел после пятой-шестой чарки. — Разумеется, если вы желаете моей помощи, Босуэлл… — тут же поправился он, поймав взгляд его милости.

— Знакомствами, — отвечал Белокурый, потом ухмыльнулся, и в усмешке этой скользнуло нечто до неприятности волчье, отчего даже у подогретого вином собеседника внезапно прошли мурашки по спине. — Только не ссужайте меня деньгами, дружище, я их вам никогда не верну…

Благодаря рекомендации англичанина, Босуэлл был принят в нескольких патрицианских домах, что позволяло ему безнаказанно столоваться всю неделю, не навещая один и тот же дом раз за разом. Так продолжалось примерно месяц-другой, пока Молот, ежедневно навещающий купцов в еврейском гетто, наконец не принес с собой приятно побрякивающий, тяжелый мешочек. Это давало возможность оплатить мелкие долги, чтобы влезть в более крупные. Ничто ведь так не украшает благородного человека, как искусство делать долги — и внешность Белокурого покупала ему доверие кредиторов, эта суровость лорда королевской крови, уверенность в себе большого вельможи, отрава обаяния. А живыми деньгами его понемногу снабжал Брихин из семейных накоплений, рассованных епископом Бог знает по каким мышиным норам — через флорентийских и венецианских евреев, с которыми у католика Брихина велись мутные, сложно объяснимые дела. Доходы графа Босуэлла были арестованы королем, Агнесс с детьми жила на средства от земель Морэм, своего неотчуждаемого приданого, а железный Джон обирал в пользу племянника верующих своей епархии, и это казалось Босуэллу совершенно естественным. Неестественной была только сама Венеция — ее жара, влага, сквозной ветер с запахом тины и рыбы, приливы лагуны, ее дворцы на сваях и рыжие женщины с выбритыми лбами, декольтированные до пупа, с беленой грудью, с прорисованными на ней синими прожилками вен. Красный кирпич дворцов, церквей, склепов. Чахлые дерева, скупо воткнутые в кампо. Нескончаемое адское солнце, непривычное для северного глаза. Крутые мостики без перил над каналами и вороньи перья вытянутых на воде гондол. Уста правды, в которые упадают слова доносов. Бесчисленные стаи галер — и верфи, нерестящиеся все новыми и новыми галерами, непрестанно и пугающе работающие там, в отдалении, в Арсенале, куда не пускали приезжих. Рыбаки на сияющей в полуденных лучах лагуне, бродящие по баренам — издалека казалось, что идущие по воде, аки посуху. Дож, старый Пьетро Ландо, пергаментный лицом, в смешной шапочке на высохшей голове, бросающий в воду золотое кольцо с кормы Буцентавра в день обручения с морем. «Кошачьи ушки» на рукояти сладко ложащейся в руку скьявоны. Маски на лицах, позволяющие на празднестве обольстить любую, от любого получить удар ножом. И если он что и впитал от этого нескончаемого изысканного веселья с отчетливым привкусом чумы, смерти, тления, так только острое чувство момента, существования, бытия — здесь и сейчас — которое было знакомо ему только в приграничном рейде.

Венеция кипела, как море в шторм, море, из которого родилась, море, чья пена исторгала жемчуга — титулованных оборванцев, роскошных женщин, прекрасные вещи, умопомрачительной красы здания. Брызги этой пены омывали с головы до ног его черный, не маркий костюм изгнанника, который оживлялся лишь пледом «гордон хантли» — и сообщали соленый вкус жизни этому чаячьему гнезду в лагуне. Город строился, город царил, смеялся и праздновал, но турки смрадно дышали ему в лицо. Турки, турки, турки — только о них и было разговоров что в матросских тавернах, что в палаццо сенаторов. Впервые «неверные» из детских романов о Ричарде и Саладине так близко подошли к Патрику Хепберну, что он, фигурально, мог ощутить орды Сулеймана Великолепного на расстоянии вытянутой руки, а легендарный флот Хайреддина Барбароссы, разгромившего пять лет назад имперского капитана Андреа Дориа — увидеть на горизонте. Турки были магическим заклинанием — с ними дружили, с ними торговали, их предавали, истребляли и ненавидели. Во времена особого противостояния власти брали под охрану Фондако-деи-Турки, чтоб толпа, не дай Бог, не повредила коммерции. Новый дож метался в тисках политических соглашений — султан напирал, одно за другим выхватывая из-под руки Венеции островные владения, христианнейший король Франциск Валуа тайно поддерживал мусульман, потому что ему все равно было, с кем, лишь бы против имперских войск, а император Карл требовал однозначно подтвердить союз — но ни один союз в Европе не держался дольше месяца-другого, ибо каждый был отравлен уже в зародыше тленом ненависти и вражды… как быть Венеции, чтоб соблюсти свои интересы, чтоб сохраниться — во всем блеске и славе, в избранности, во многовековой неуязвимости — королеве лагуны?

Но у Босуэлла была своя политика и свои клятвы верности, он подсчитал расходы за последний месяц, вздохнул и с недоумением понял, что ему нечем платить даже той горстке людей, что последовала за ним в изгнание. Это было новое чувство в его жизни. Не то, чтобы графа волновало, что они станут есть — скорей, то, кому они, оголодав, могут за небольшую мзду предать его самого… И они смотрели на него выжидающе, когда граф велел им собраться в его покоях — от телохранителя до гонца — ибо и не думали, о чем пойдет речь. Его милость был немногословен: