Чтение онлайн

— Что, если ее лоно уже бесплодно, словно сухой песок? — спрашивал он Босуэлла. — Леди Эрскин понесла после первой ночи со мной.

— Вашему величеству нужно всего лишь не оставлять усилий. Вы молоды, кузен, у королевы есть здоровый сын, — Босуэлл глядел с лицо королю с тем мастерски исполненным выражением глубокой убежденности, которому было трудно противостоять. — Все в руках Божьих…

— Когда ты ссылаешься на Господа, Патрик, мне всякий раз делается не по себе, — засмеялся король. — В твоих словах звучит что-то от богохульства.

— Вы просто несправедливы ко мне, кузен, — улыбнулся Босуэлл.

— Я? — хмыкнул Джеймс. — Держу пари, только я к тебе и справедлив, мой прекрасный Люцифер. Остальные-то при дворе и прямо готовы сожрать тебя живьем — за мою привязанность к тебе. Кстати, королева желает в паломничество, чтоб вымолить наследника. Как думаешь, остров Мэй… гробница Святого Адриана?

— Я — плохой советчик в этих делах, сир, спросите уж лучше архиепископа Сент-Эндрюсского, — отвечал граф, думая при том, что ни одно паломничество еще не помогало женщине лучше, чем жаркая ночка в постели с дюжим парнем. — Только не берите с собой и меня, государь, коли не желаете смерти моей от скуки… если там поблизости нет женского монастыря, конечно.

После Крещения он вновь завел разговор об отъезде, в конце концов, он не был с семьей больше полугода.

— От Эдинбурга до Крайтона пятнадцать миль, — возразил король, отнюдь не вдохновленный перспективой разлуки, — кой-черт тебе там торчать всю зиму? Привози ко двору леди Хепберн, если жена уж так соскучилась без тебя.

Это был не первый отказ Джеймса в разрешении уехать. Иногда Босуэллу казалось, что король держит его в золотой клетке из какого-то смешного суеверия, что при дворе графа не найдет длинная рука Тюдора, не искусит вновь. Между тем именно от безделья Белокурого гонцы Греев шмыгали через границу с куда большей прытью, нежели обычно.

— Скука моей жены, — возразил граф, — мое частное дело. А есть и общественное. Зима малоснежная, а я давно не навещал угодья Перси в Нортумберленде.

Фраза двусмысленная, однако король рассмеялся, поняв ее так, как граф и рассчитывал:

— Так, я этого не слышал, тварь ты бесстыжая, Босуэлл! Или тебе мало жалованья Хранителя Средней марки?

— Мало, — без обиняков отвечал тот, — особенно после того, как вы взяли у меня Лиддесдейл. Если позволите совет, Ваше величество — поставьте там смотрителем Уолтера Скотта, иначе оглянуться не успеете, а заварится такая каша из перекрестной вражды, что выпалывать придется родами… А я покамест начну возмещать свои убытки плотным общением с южанами.

Он испытывал странное наслаждение, разговаривая с Джеймсом в таком ключе.

— Неужели вас влечет к кровавым схваткам одна только жажда наживы? — спросила королева.

— Жажда наживы? — Босуэлл приподнял левую бровь. — Господь с вами, мадам, я лишь возвращаю от сассенахов свое — это вам подтвердит любой приграничник. Ведь нет клочка земли в Шотландии, пострадавшего за века от Англии больше и горше, чем мой край. Когда короли сходятся в схватке, где они это делают? На наших полях! Что они оставляют после себя? Курганы из наших тел и разорение.

— Какая пылкая речь! — улыбнулся Джеймс.

— Кроме того, — продолжал Босуэлл, не обратив внимания на иронию сюзерена, — я поставлен королем на границе именно за тем, что вы, Ваше величество, называете кровавым делом. И оно кровавое, видит Бог, но я его не стыжусь. То, что значится в гербе вашего супруга и моего государя, In defens — под защитою Господа моего… конечно, это и впрямь работа Господа, но руками нас, лордов королевства.

Он забылся, конечно, и не было ничего более бестактного, чем напомнить Джеймсу Стюарту, кто на самом деле составляет реальную власть в Шотландии.

— Не много ли берешь на себя? — медленно спросил король.

Но Босуэлл уже понял свой промах.

— Только то, — отвечал Патрик Хепберн, — что дали мне вы сами, государь и кузен.

Мягкий голос королевы вклинился в их диалог, словно рука, разводящая драчунов.

— Останьтесь, кузен Патрик, — молвила Мари де Гиз, заглядывая ему в глаза, — сохраните в мире дома невинных, смирите свой грозный нрав, вас будет не хватать в Эдинбурге…

Королева Мария прилежно брала уроки у профессоров словесности и уже сносно изъяснялась по-шотландски, хотя с ошибками в падежах и склонениях, но с очаровательным акцентом.

— Нет ничего упоительней, чем родная речь в устах моей прекрасной госпожи, — улыбнулся Патрик Хепберн. — Я повинуюсь, мадам.

— Надо же, а моя жена благоволит тебе, Патрик! — заметил со смешком Джеймс, и странный, темный огонек мелькнул и пропал в его взоре.

— Вместе с вами, не так ли, Ваше величество? — легко отвечал Босуэлл и поклонился.

Он ушел к себе в крайнем раздражении — вмешательство королевы удержало его в придворном плену еще на два месяца. Но особенно настораживало то, что напоследок прозвучало от короля — а он-то очень хорошо знал эту интонацию! — тем паче, да, королева в самом деле ему благоволила.

Шотландия, Стерлинг, весна 1539

Королева была француженка, этим сказано все. Он насмотрелся на галльских девчонок за время своего европейского воспитания, лучшие из них все таковы: красива неброской, изысканной красотой, волосы цвета гречишного меда, маленький чувственный рот, темно-серые глаза, чуть приподнятые к вискам, хорошенький носик. И так легка с общении с каждым, так весела без распущенности, тепла без фамильярности, что это порой создавало недоумение меж шотландских лордов. Сбитая с толку нецеремонностью, молодежь тут же составила поклоняющийся ей куртуазный кружок, куда Патрик Хепберн не входил. Он держался вблизи, всегда готовый к услугам госпоже, но одновременно на каком-то внутреннем отдалении. Босуэлл не был рыцарем, Босуэлл был рейдером, и женщина, которую он видел перед собой, не оставляла в нем ощущения бесплотной принцессы из легенды — она была рослой, сильной, статной, настоящая кобылица, в этом Гордон прав, которой не хватает умелого ездока. И сдержанность его интересовала Марию де Гиз ничуть не меньше, чем трогала сердце его красота. Королева, тщась занять себя воспитанием внебрачной дочери мужа, его Гардеробом, распоряжениями по устройству дома, молитвами о наследнике, на деле неуловимо подпадала под обаяние Белокурого графа, которому, как ядовито отметила леди Флеминг, видимо, сам колдун Сулис даровал темную власть над душами. И зачем только она упросила его остаться, когда хранитель Средней Марки сам желал уехать? Наступившая весна, ее первая весна в Шотландии, бередила кровь. А он молчал, говорили только глаза. От его взгляда королеву бросало в дрожь, в жар, и это было хуже всего, преступное молчаливое тяготение между ними, потому что внешне граф Босуэлл, кузен Патрик, Белокурый Люцифер, как называл его муж, держал себя безупречно. И порой Марии казалось, это только плод ее беспокойства, страхов в чужой земле, неуверенности, шаткости положения — что она хватается за вежливое выражение чувства, просто за знакомое лицо, хотя… в сущности, что знала она о нем в Париже, еще беззаботная и счастливая — о дерзко соблазнительном и впрямь соблазняющем прочих дам? Она обманулась, конечно, она обманулась. Босуэлл не может и не станет испытывать к ней чувств иных, кроме подобающих супруге сюзерена…

И тут Патрик Хепберн вновь взглянул на нее.

Королева сказалась в тот вечер больной и поспешила уйти к себе.

Старый дворец в Стерлинге тесен для молодого двора, на новом еще стояли строительные леса Финнарта. Все начиналось так невинно, почти как в рыцарских романах, которые он читал ребенком. Масленичное веселье проводили в турнирах и представлениях, изображающих осаду крепости Любви девятью добродетелями. Прекрасная дама, обернувшись к Босуэллу, перед тем, как выходить ему на поле, спросила, что значит его герб. И маленькая, затянутая в перчатку рука указала на щит в руках оруженосца, где помещались бегущие по стропилам львы, рычащие на розу. Хепберн взглянул на окно в большом зале Джеймса IV, там, в скудном северном солнце, наполнялся цветами полный герб рода.

— Герб четырехчастный, — пояснил Патрик, — два поля багряных, два золотых с синим. Багрянец — цвет крови и власти, серебро — чистоты помыслов. По багряному полю серебряные стропила, по коим — пара львов combatant, то есть, дерущихся за розу, что, с одной стороны, обличает присутствие в роду двух корон, крови королей Шотландии и Англии, с другой — обозначает в Хепбернах неумолимое стремление хищного к прекрасному, — он улыбнулся, — благородного к невозможному. В дедовом, вот в этом — он был мой тезка, Патрик, лорд-адмирал Шотландии — еще и якорь…