Чтение онлайн

– Вы понимаете, почему я вас вызвал?

Юлька выдавливает из себя тоненькое:

– Мы… это… то есть… это я… - потом заикается, глотает воздух, краснеет и обрывает фразу на полуслове. Кажется, решает, что лучше умереть молча.

Я делаю шаг вперёд, сама не зная, откуда берется смелость. Протягиваю ему папку с исправлениями.

– Мы понимаем, почему вы нас вызвали, - говорю спокойно, стараясь не выдать дрожь в голосе.
– Ошибка в накладных. Документы перепутались, но уже всё исправлено, сверено и готово к подписи.

Батянин берёт папку у меня из рук, на какую-то долю секунды коснувшись моей руки своими пальцами и опалив их теплом, которое показалось мне обжигающим. Я чувствую, как бумага чуть скользит между нашими ладонями, и от этого простого касания внутри будто ток проходит.

Он смотрит на меня секунду-другую, не мигая. В нем нет ни гнева, ни раздражения - только этот сосредоточенный взгляд, под которым чувствуешь себя прочитанной до последней запятой. Потом открывает папку и спрашивает всё тем же ровным тоном:

– Кто оформлял накладные?

Юлька шумно сглатывает сбоку, но я перехватываю у нее инициативу раньше, чем она начнет блеять что-то несусветное в своем полуистерическом состоянии и скомпрометирует нас обеих окончательно в глазах генерального.

– Мы обе.
– Голос у меня звучит на удивление ровно для такой кошмарной ситуации.
– Проверяли вместе и ошиблись тоже вместе.

Снова окинув меня продолжительным взглядом и проигнорировав Юльку, Батянин с неспешной ленцой направляется от окна к своему огромному черному столу, небрежно просматривая папку на ходу.

Щёлк - лист, щёлк - лист.

В кабинете слышен только шорох бумаги и Юлькино неровное дыхание. И я чувствую, что каждая секунда этой паузы тянется длиннее минуты.

– Причина?
– следует от него вопрос всё тем же отстраненным тоном.

– Человеческий фактор, - отвечаю я честно.
– Коллега работала с температурой, а я подписала, не перепроверив.

Снова повисает напряженно звенящая тишина. Батянин закрывает папку и кладет её на край стола, прижимая сверху ладонью. А потом снова устремляет на меня свои черные глаза, глубокие и пристальные.

Я не понимаю, что таится в этом непроницаемом взгляде - раздражение, разочарование или что-то ещё. Но из-за него у меня всё внутри тянется вверх к горлу - дыхание, пульс, мысли. Потому что Батянин молчит, и я уже почти уверена, что сейчас начнётся ледяная лекция о служебно-корпоративной дисциплине и выговор...

Но вместо этого он спокойно говорит:

– Раз исправили - хорошо. Будем считать вопрос закрытым.

Мы обе моргаем, ошеломленно уставившись на генерального.

Тон у него всё тот же деловой, ни малейшего отклонения в сторону. Но что-то в его взгляде меня непрерывно будоражит. Не холод, не раздражение… просто какая-то личная, почти физически ощутимая тяжесть в голосе.

Как никогда остро я чувствую, что это точно не его обычная реакция на серьезный служебный косяк подчиненных. Потому что Батянин никогда не говорил так мягко в присутствии посторонних даже со мной в наши более светлые моменты. Не говоря уже о том, чтобы смотреть так долго, нисколько не скрываясь.

Юлька, стоящая сбоку, даже перестаёт дышать - она тоже чувствует, что тут что-то не так.

А я не могу отвести от него глаз. Стою, будто под гипнозом, ловлю каждый звук, каждую интонацию. Хочется отвернуться, сказать хоть что-нибудь, но не выходит, словно необыкновенно низкий голос Батянина держит меня за горло. Сердце будто сбивается с ритма, и в этот миг я понимаю простую, обжигающую истину...

Я его люблю.

Без драмы, без надежды - просто люблю. Так, как любят только раз в жизни с такой силой чувств, которые не каждому дано испытать. И от этих чувств невозможно ни сбежать, ни защититься. Потому что они заполоняют тебя всю, без остатка, и ты готова умереть за этого человека, лишь бы он был здоров и счастлив.

Даже если не с тобой...

Неловко кашлянув, Юлька наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, но я легонько толкаю её локтем - молчи, пока везёт.

– Спасибо... Андрей Борисович!
– выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Батянин возвращается к окну, заложив руки за спину в прежней позе, и коротко бросает через плечо:

– Можете идти. Остальное я улажу сам.

И всё. Ни угроз, ни упрёков. Только спокойствие, от которого у меня всё внутри дрожит в невыразимой благодарности и перехватывает дыхание.

Мы выходим, и Юлька шепчет, округлив глаза:

– Слушай, я чего-то не поняла... это что сейчас такое было?

Мы с Юлькой возвращаемся на первый этаж как ни в чём не бывало. Я шагаю с ощущением безмятежной будничности, которая приходит после шторма, когда всё уже позади, внутри - тихо, будто вымыто дождём. А Юлька сияет, будто ей только что вручили премию.

Кстати, в каком-то смысле это так и есть, ведь нас с ней не уволили.

Маргоша сидит на посту, вооружённая той же кофейной кружкой и выражением лица а-ля «ну что, рассказывайте, как вас размазали». Щёчки алые, губы бантиком - само злорадство во плоти.

– О, явились, - тянет она с удовольствием, - А я уж думала, вас кадровик с конвоем выведет, с вещами и без выходного пособия.

– Кадровик занят, - вздыхает Юлька с самым невинным лицом.
– Чего его по пустякам беспокоить?

Маргоша прищуривается, видимо, пытаясь сообразить, где подвох, и переводит взгляд на меня.

– Лиза, а ты-то чего такая спокойная? Или не до конца поняла, что всё серьёзно?

– Очень даже поняла, - отвечаю я ровно.
– Поэтому и спокойная. Паника в таких делах не помогает, проверено.

Маргоша раздражённо цедит сквозь зубы:

– Посмотрим, как ты запоёшь, когда бухгалтерия всё пересчитает.

Я не отвечаю. Пусть пересчитывает. Главное, что мы больше не стоим под взглядом Батянина, от которого умираешь и возрождаешься одновременно.

– Нас вообще-то увольнять уже не за что, - широко улыбается Юлька.
– Мы же теперь образец дисциплины и раскаяния. Нас даже орденом «За мужество перед лицом начальства» почти наградили.

– Ой, да ладно. Еще и пыжишься, что вылетаете обе за такой стремный косяк?