Чтение онлайн

Давыдов и Виролайнен промолчали, но тоже были удивлены, хотя чувств своих никак не показали — разве что взглядами.

Лейтенант положил ладонь на пачку листов и тихо сказал:

— Плохо, очень плохо… Ведь все здесь — разведчики, зрением не обижены, но никто не обратил внимания на надпись мелким шрифтом: “Состоит на вооружении германского военно-морского флота с 1938 года”. Дальше — марка, тоннаж и прочее. А вы делаете поспешный и необоснованный вывод, что нас переводят в морской десант. Какой? Фашистский? Где же ваша наблюдательность, разведчики воздушно-десантных войск? Где умение мгновенно замечать и анализировать третьестепенные детали? А вы, Бекжанов, ещё смеете восклицать: “Зачем учили?” Плохо вас, видимо, учили, и это моя вина, но и вы плохо учились. Ошибки в наблюдении могут дорого обойтись, прошу всех запомнить это. А теперь — к делу. Всей группе сегодня же приступить к изучению внешнего вида фашистских военных кораблей малого тоннажа. Здесь (лейтенант указал на листы) корабли изображены в разных ракурсах — сбоку, спереди, сзади. Всем подумать о возможных способах маскировки противником катеров и десантных барж. Никаких разговоров с кем бы то ни было об этих… изображениях. Занятия в моё отсутствие проводит старший сержант Давыдов. Он же отвечает за хранение этих листов.

Вопросы есть? Тогда приступайте. Начинайте с показа всех кораблей. Сержант Нович, следуйте за мной…

В документах радиста никаких записей о количестве прыжков с парашютом не было Сам же он на вопрос Хомутова ответил: “Прыгал… Раз двадцать. По-всякому. И ночью тоже…”

Двадцать — не так уж мало. Но группа лейтенанта за неполный месяц совершила более пятидесяти тренировочных прыжков, в том числе тридцать затяжных, да из них ещё добрый десяток с малой высоты, ночью, на лес. Даже если радист говорил чистую правду, то всё равно его подготовка была недостаточной. Хомутов отлично знал, что мало-мальски опытного парашютиста можно определить сразу, при первом же прыжке. “Вот и проверю, — думал лейтенант по дороге на аэродром, — во-первых, хвастун он или нет, а во-вторых, сколько мне придется с ним повозиться…”

Они были вдвоем в самолете. Мигнула желтая лампа, Хомутов сказал: “Приготовиться…” — и шагнул к двери. Он внимательно наблюдал, как Нович неторопливым движением пристегнул карабин фалы [3] к тросу, протянутому вдоль фюзеляжа, и видел, что радист совершенно спокоен. “Занятно, — подумал лейтенант, — пока что он ведет себя так, словно собирается шагнуть с крылечка, а не прыгать с парашютом. Такое мне у новичков наблюдать не приходилось”. Зажглась зеленая лампа, Хомутов рванул дверь и скомандовал: “Пошел!” Нович не промедлил и мгновения. Лейтенант видел, как раскрылся белый купол и как сержанта понесло в сторону от аэродрома. На высоте был, видимо, довольно сильный ветер, который на земле не определишь. Сержанта несло прямо к соснам, окружавшим аэродром с севера и востока. “Вот незадача, — огорчился Хомутов, — ещё покалечится…” Но опасения его оказались напрасными. Радист расчетливо подтянул стропы, скорость снижения увеличилась. Самолет делал левый разворот, и лейтенант мог всё время наблюдать за действиями Новича. Ближе к земле, как иногда бывает, воздушный поток шел в почти противоположном направлении, чем на высоте, и радист сразу использовал ветер — подобрал другие стропы, и купол сыграл роль паруса. Приземлился сержант в нескольких метрах от посадочного “Т”, но его довольно далеко протащил по земле парашют.

“Нет, он не хвастал, а скорее скромничал, — решил Хомутов. — Так ведет себя в воздухе только опытный парашютист. Впрочем, он не столь опытен, сколь смел и находчив. Но два десятка прыжков у него на счету есть наверняка. А вот купол гасить при приземлении его не научили. Ну, это несложно. А вот как с затяжными? Тут у него опыта нет… Попробовать сразу? Риск, конечно, имеется, но и время поджимает…”

Если парашютист находится в свободном падении пять, шесть, восемь секунд, то он увидит, конечно, с какой устрашающей быстротой приближается земля, почувствует, что воздух — самый обыкновенный воздух — стал плотен, как вода. Новичку (даже и неробкому) будет очень страшно. Но он дернет кольцо, почувствует рывок — куда более сильный, чем при прыжке без затяжки, — и повиснет под белым куполом на прочных стропах. И тут же забудет свой страх, испытывая ведомое лишь парашютистам блаженство полета. Но если свободное падение продолжается больше десяти секунд, то воздух становится не только плотен, но и коварен. Человеческое тело при неверном движении начинает вращаться. Если парашютист растеряется, дернет кольцо, то стропы перехлестнутся, купол не раскроется, а вытянется колбасой. Попытается воспользоваться запасным парашютом — и второй купол свернет в жгут струей воздуха. Тогда конец, гибель…

Всё это Хомутов понимал и всё же решил попробовать длительное свободное падение вместе с радистом. “Ладно, — подбадривал себя лейтенант, — предварительно договоримся, чтобы он повторял мои движения, если потребуется. Проверенный принцип “Делай, как я”… Парень смелый, ничего не случится…”

Нович выслушал своего командира, ответил — короче некуда — “Есть!” и стал ждать подруливающий к взлетной полосе самолет. Он ни о чём не спросил и, казалось, ничему не удивился. Такое спокойствие, даже равнодушие показалось Хомутову напускным. “Странный парень, — с досадой подумал лейтенант. — Это уже не сдержанность, а совершенно непонятное позерство. Перед первой “затяжкой” волнуются все, потому что знают: опасное всё же дело. А он — как изо льда вырубленный. Ну, ладно: поживем — увидим…”

…Парашют у Новича не раскрылся. Хомутов отчетливо видел, как сержант дернул кольцо, потом ещё раз — изо всех сил. Но никакого движения в том месте ранца, откуда должен был выйти маленький парашютик-вытяжник. Лейтенант повернулся в воздухе на бок и стал показывать на кольцо запасного. Но радист всё дергал и дергал кольцо основного парашюта. Он явно растерялся и не смотрел на Хомутова. А до земли оставалось уже триста пятьдесят… триста метров. “Я не успею… Двадцать метров между нами… Пока я подберусь к нему и подхвачу — будет поздно… Не успею раскрыть свой… Погибнем оба…” Мысль эта обожгла лейтенанта, но он всё же выбросил резким движением левого руку, согнул ноги в коленях… Десять метров до Новича и двести пятьдесят до земли… И тут радист взглянул на Хомутова. Лейтенант опустил руку к кольцу запасного парашюта и жестом показал: “Дергай!”

…Оба купола раскрылись почти одновременно. Рывок был так силен, что Хомутов с тревогой посмотрел сначала на свой парашют: “Цел, порядок…”, а потом на меньший по размерам, под которым слегка раскачивался на стропах Нович. Поле аэродрома было совсем близко, метрах в семидесяти. “Метров шестьсот с лишним свободного падения… Все инструкции и наставления — побоку… Придется ответ держать, но это мелочь. Победителей не судят!”

Они приземлились почти рядом. Радист лежал неподвижно. “Что это с ним, — встревожился Хомугов, — сердце, что ли, не выдержало с перепугу?” Но, подойдя ближе, увидел, что сержант жив и как будто невредим. Он даже улыбался, но улыбка была вымученной И лейтенант понял, что Нович испытал слишком большое нервное потрясение и у него просто нет сил, чтобы подняться на ноги, отстегнуть подвесную систему, [4] собрать и сложить в ранец парашют — то есть сделать всё, что положено каждому десантнику после тренировочного прыжка…

— Я сам проверю ваш основной парашют и узнаю, что там случилось. А теперь скажите откровенно: сможете в дальнейшем прыгать?

Нович ответил утвердительно. Но Хомутов всё же сомневался, полагая, что радист из самолюбия скрывает свое состояние. А лейтенант не раз видел своеобразный шок у парашютистов, побывавших на грани катастрофы: человек совершенно здоров, бодр и весел в обычной обстановке, но стоит ему надеть парашют и забраться в самолет, как происходит приступ дурноты, потеря сознания и даже иной раз истерический припадок.

— Я вынужден повторить свой вопрос и прошу вас отнестись к нему со всей серьезностью, отбросив гордость и всё такое прочее. Дело в том, что после таких… э-э-э… происшествий всякое бывает, а нам ведь предстоит прыгать в тыл врага. Понятно?

— Так точно, товарищ лейтенант… Нет, со мной всё в порядке. Я ведь знаю, что сам виноват: растерялся, забыл ваше указание смотреть на вас в случае… в случае осложнения обстановки. Понимаю, что заслужил взыскание. Но прошу вас не отстранять меня от тренировок… В надежности парашюта я уверен, а такие случаи, как сегодня… Что же, и оглобля ломается иной раз, а тут устройство куда сложнее.

— Ну что же, завтра продолжим, тогда и станет всё ясно. А сегодня проверьте как следует рацию и познакомьтесь поближе с товарищами. Могут быть и шутки и розыгрыши, так вы не обижайтесь — у десантников это в обычае, так же, как у моряков.

— Слышал об этом, товарищ лейтенант. И встречался с десантниками — правда, мало. Ещё в партизанском отряде… Обижаться не стану, да и причин, по-моему, не будет. Хорошие же люди в группе, особенно этот… Ну, длинный такой…

— Матушкин? Тот, который вас за девушку принял?

— Да, этот самый. Он, я уверен, очень добрый парень. Такие часто стесняются своей доброты, подшучивают над товарищами и вообще… ломаются, играют роль этаких злодеев и донжуанов. А с женщинами этот Матушкин наверняка и застенчив и робок…

Хомутов слушал и удивлялся: радист сумел сразу же определить самую суть характера Матушкина. Нович нравился ему всё больше и больше. И лейтенант решил сейчас же, не присматриваясь больше к сержанту, сказать ему то, что мучило Хомутова эти два дня.

— А вы знаете, кто до вас был радистом в группе?