Чтение онлайн

Нович вздрогнул, синие глаза его как-то сразу погасли, он опустил голову и сказал с усилием, словно невесть какую тяжесть поднимал:

— Знаю… Рассказали в штабе… Он был замечательным радистом и отважным бойцом. А самое главное — вашим другом. Я всё понимаю, товарищ лейтенант…

Сержант выпрямился и заговорил уже по-другому — твердо, уверенно:

— Друга не заменишь, друга не забудешь. И мне ясно, что хоть я в его гибели не повинен, а перед вами вроде бы виноват. Просто тем виноват, что я — Евгений Нович, а не Василий Кунгуров. Дело ясное. Одно вам скажу: постараюсь ни здесь, ни там, на задании, ничем вас не подвести. И ещё: если мы с вами и останемся живы, то скольких друзей и близких потеряем? В этом мы все равны — и в прошлых потерях, и в будущих…

— Да, вы правы…

Хомутов не знал в тот момент, что Нович имел основания говорить так. Ничуть не меньшие, чем сам лейтенант, даже большие, потому что испытал ни с чем не сравнимою боль и горечь потерь.

Сержант отправился в распоряжение группы, а Хомутов побывал на узле связи, затем стал проверять парашют радиста. Он сразу же обнаружил неисправность в вытяжном механизме и сурово осудил себя за то, что не проверил всё ещё раз перед прыжком. “Доверяй, но проверяй — раз нарушишь это правило и можешь заплатить жизнью… Своей или чужой… Новичу объяснять не буду, просто скажу, что был небольшой дефект, а вот полковнику придется доложить подробно, без утайки…” — думал лейтенант. Он знал, что пытаться скрыть что-то существенное — дело бесполезное и даже опасное. Винокуров неведомыми путями узнавал обо всех происшествиях в группе и однажды предупредил Хомутова: “Ошибки, особенно случившиеся по незнанию, следует прощать. За недосмотр — взыскивать. А за ложь и обман — карать сурово и даже жестоко. Запомни, лейтенант… ” И лейтенант запомнил…

Когда Хомутов возвратился в избу, где размещалась его группа, занятия кончились и десантники уже поужинали. Давыдов примостился в уголке перед листом картона. Лейтенант не утерпел, глянул мельком и увидел карандашный набросок. Портрет. Хомутов — который раз! — с горечью подумал, что Давыдову не воевать бы следовало, а учиться в академии живописи. На картоне — лишь несколько штрихов, но в них любой узнал бы Новича, так точно были переданы и характерные черты, и своеобразная смесь мечтательности и упрямства в лице радиста.

Виролайнен рядом с Давыдовым орудовал шильцем и дратвой — мастерил очередною пару карельских поршеньков-раяшек. “Значит, для Новича… Точно — размер маленький и к тому же такая обувь уже у всех есть, кроме сержанта. Как говорит Виролайнен, при ходьбе по лесам и болотам у раяшек нет равных — посмотрим, груз невелик…”

Бекжанов сидел у печки мрачный, как ворон. “Явно скис наш танцор, — подумал лейтенант, — что-то случилось, не иначе. Поссорились? Вряд ли… Хотя всё может быть. Ладно, Давыдов расскажет…”

Матушкин и Кузнецов играли в самодельные шашки. Кузнецов, как всегда, проигрывал и обрадовался приходу командира — появился повод прекратить игру и не потерпеть поражения.

— Ужин ваш там, товарищ лейтенант! — он показал на перегородку, за которой находилось помещение (вернее, закуток), где жил Хомутов. — В шинель завернут, ещё горячий. И дополнительный паёк на столе…

— Паек — в общий котел. Сколько раз можно повторять одно и то же, Кузнецов?

— Так вам же положено, а не всем…

— Приказываю, Кузнецов, паек разделить поровну. И без пререканий. Забирайте сейчас же консервы, масло, печенье — всё, одним словом. Кроме табака. Давыдов, когда кончите рисовать, зайдите ко мне и расскажите, как прошли занятия…

— В перерыве Матушкин предложил поразмяться. Собрал я эти силуэты, запер. Все вышли на улицу, кроме Виролайнена. Сначала ножи бросали в щит. Нович показал умение, но так, на троечку, не больше. А потом — рукопашная схватка. Без оружия, понятно, даже без имитации. Первыми сошлись Нович с Бекжановым. И знаешь, Александр, я глазам своим не поверил. Бекжанов же парень сильный, борьбой чуть не с детства занимался, да и в десанте кое-какие премудрости освоил, но куда там… Хотел подсечку провести — не вышло. Уходит радист, не ловится на прием. Бекжанов, смотрю, горячится. Наконец ухватил Новича за гимнастерку, да и руку его поймал. Ну, думаю, теперь всё… Сейчас кинет. И бедро уже Бекжанов подставил, да не успели мы оглянуться, как сержант вывернулся — готово. На земле Бекжанов. Поднялся — и на Новича. Рассвирепел, хотел я уже остановить схватку, да опоздал: так его радист швырнул “вертушкой”, что бедняга дыхания лишился. Лежит и мычит. Потом поднялся, глазами сверкнул, прошипел: “Рыжий черт…” Присел отдышаться. Понял, что не по зубам орешек. Вот с тех пор и злится… А “рыжий черт” этот — как ни в чём не бывало. Сказал только, что имел первый разряд по вольной борьбе, а потом выручил всех — и меня, и Виролайнена, и Матушкина. Табак роздал. У нас, сам знаешь, с куревом в последние дни труба дело было. А он — по пачке махорки за здорово живешь. “Я не курю, — говорит, — а табак в сухом пайке дали. Травитесь, братцы, ежели здоровье не дорого…” И Бекжанову пачку протянул, конечно. Тот поколебался, но взял и поблагодарил. И, однако, прибавил “А всё равно ты рыжий черт…” Радист не обижается, смеется. А Матушкин вполне серьезно: “Может, он и в самом деле черт, но только не рыжий, а золотой… И притом высокой пробы…” Так что, Саша, свой табак сохрани про запас, ладно? Не раздавай до времени… А Бекжанов посердится и отмякнет: он такой, самолюбивый до невозможности. И сердится-то сейчас уже на себя самого, за свой гонор…

Наблюдать за настроением Бекжанова в последующие дни лейтенанту было некогда Они с Новичем сначала прыгали со средних высот и с порядочной затяжкой, потом с малых — и тоже с затяжкой. Парашюты раскрывались нормально. А после двух успешных приземлений ночью на лес Хомутов готов был признать, что радист и в самом деле не “рыжий черт”, а золотой. Затем вся группа вышла на последнюю (так думал лейтенант) тренировку по согласованному и бесшумному передвижению в чаще леса. Ещё на опушке, почти на ровном месте Матушкин споткнулся и с треском шлепнулся на кучу валежника, не преминув тут же сообщить: “В результате тренировок стал десантник очень ловок…” Хомутов сердито сказал: “Ловок… Как корова на льду!” На это Матушкин, ничуть не смутившись, ответил: “И товарищ лейтенант оценил его талант…” Тренировку пришлось на некоторое время отложить, потому что вся группа во главе с Хомутовым задыхалась от хохота. Но потом всё пошло хорошо: десантники беззвучно исчезали, словно сквозь землю проваливались, и появлялись точно в условленном месте. Так же успешно прошли справа и слева от замаскировавшегося в кустах лейтенанта две пары. Он ничего не увидел и не услышал, хотя маршрут обеих пар пролетал от него в каких-нибудь полутора десятках метров. “Молодцы!” — подумал Хомутов, но вслух никак не выразил своего одобрения. Всё, что делалось правильно, считалось у десантников нормой. Однако лейтенант, ободренный успехами группы, полагал, что неприятных неожиданностей не предвидится. Если бы он мог заглянуть в будущее…

…У стены сидел на полу Матушкин. На его гимнастерку капала кровь с рассеченной губы. У стола, пригнувшись, словно изготовившись к прыжку, стоял Нович. Бекжанов бился в руках у Давыдова и Кузнецова, пытаясь вырваться. Лейтенант одним прыжком пересек избу и оказался перед Бекжановым.

— Отпустить!

Давыдов и Кузнецов повиновались. Бекжанов выпрямился и стоял неподвижно в полуметре от Хомутова. Лейтенант уловил запах водочного перегара.

— Красноармеец Кузнецов! Освободите чулан от принадлежащего группе имущества! Старший сержант Давыдов! Снимите с Бекжанова ремень и отведите красноармейца в чулан. Запереть и до особого распоряжения не выпускать…

Бекжанов стоял, опустив голову. Только когда Давыдов тронул его за локоть, он оглянулся, хотел, видимо, что-то сказать, но, встретившись взглядом с лейтенантом, сразу сник и шагнул через порог…

— Где Виролайнен? Я вас спрашиваю, Давыдов!

— На вещевом складе… Сейчас придет.

— Он выходил вместе с Бекжановым?

— Нет, много позже.

— Бекжанову вы разрешили уйти?

— Нет, он ушел самовольно.

— Где он был? Где достал водку?

— Точно не знаю. Но предполагаю — у техников на аэродроме.

— Ясно. Теперь расскажите, что случилось здесь, у вас.

— Когда Бекжанов вошел, я хотел потребовать у него объяснения причины самовольной отлучки. Но не успел. Матушкин — он стоял ближе к двери — что-то сказал. В точности я не расслышал. И Бекжанов сразу ударил его. Ну, тут уж мы с Кузнецовым подоспели… Не могу понять, товарищ лейтенант, чего он так озверел. От водки? Так вроде и не очень пьян был…

— Понятно… У вас всё? Матушкин, что вы сказали Бекжанову?

— Стишок сказал, товарищ лейтенант. Вернее, половину стишка. Я сразу заметил, что он того… под мухой. Ну, и не удержался… Стишок такой: “Не ищи в вине веселья, на “губе” [5] придет похмелье…” Первую строчку только и сказал…

— Сержант Нович, вы что-то хотите сказать?

— Так точно! Утром письма принесли. И Бекжанову тоже. Он прочел и не побледнел даже, а стал какой-то серый. Бросил письмо и стал ходить от печки к окну. Как зверь в клетке. И зубами скрипит. А потом — в двери. Никто и слова вымолвить не успел — все письма читали, на Бекжанова не глядели. Ну, а я писем не получаю… потому и наблюдал. Гляжу — листок на полу валяется. Поднял и прочел. Знаю, что нехорошо поступил, нетактично, но очень уж это письмо на Бекжанова подействовало. И потом — бросил он его, вроде как ненужное… Письмо, товарищ лейтенант, такое, что не только к водке потянешься, но и свихнешься. Двух братьев он сразу потерял. Танкистами были. Погибли оба. Дело ваше, вам решать, и Бекжанов, конечно, провинился, но надо же и понять человека, я так считаю. Он же наш товарищ…