Чтение онлайн

Глава восьмая

НОВООБРАЩЕНЕЦ

Торкош не стал утруждать себя поисками жилья. По совету работников-алтайцев, живущих у Лапердина, он занял пустующее уже три зимы кое-как сложенное неуклюжее строение пастуха Сабалдая, на самом краю Бересты. Осмотрев его, Торкош повеселел: если немного подправить, то зиму будет легко и просто обмануть, не кланяясь в пояс хитроумному старику Игнату.

Одолжив за два рубля телегу у кержака Лариона, Торкош съездил в лес, наломал сушняка, набрал несколько мешков сухих шишек, надрал березовой коры, надергал охапку соломы из прошлогоднего стога и в один вечер соорудил себе очаг и постель. Потом, переночевав на голодное брюхо, отправился поутру в лавку. Но там лавочник Яшка сразу же огорошил его отказом:

– Будешь у отца или брата в работниках, тогда будет тебе и кредит на харч! А так - катись колесом!

– Какой кредит?
– удивился Торкош.
– Каким колесом? У меня деньги есть!

Десятку Яшканчи Торкош уже почти всю истратил, пришлось с дрожью в душе начать трату денег Техтиека. Увидев красненькую, Яшка недоверчиво посмотрел ее на свет, покрутил головой:

– Жирно живешь! Я уж и не помню, когда в чужих руках такую крепкую деньгу видел!

У себя дома Торкош все расставил по своим местам:

бутылки в один угол, еду - в другой, табак и кисет засунул в карманы, сдачу вместе с остальными деньгами - в специально выкопанный тайник. С этого дня он зажил припеваючи - куда лучше, чем там, в лесном своем, жилище, где его кормили и поили пастухи.

Целыми днями он теперь только и делал, что ел, пил, курил трубку у костра; спал, когда тот гас, а утром все начинал заново - срывал зубами пробку с бутылки, вливал в себя хмельное, крякал со смаком, мотая головой... Так он обживался дней пять, не думая ни о чем. Его никто не беспокоил друзьями Торкош еще не обзавелся, в работники к Лапердиным не нанялся... Как только кончилась выпивка и съестные припасы, Торкош прихватил пустые корзины, направился в знакомый уже переулок. Но лавочник Яшка, забрав корзины, покрутил головой, не взглянув на десятку Торкоша и на серебряный полтинник, которым тот щелканул о прилавок:

– Отец и за деньги не велел тебе отпускать харч!

– Как не отпускать?
– удивился Торкош.
– Почему?

– Иди к отцу, он скажет.

И на этот раз Игнат принял Торкоша хорошо: поздоровался за руку, пригласил в горницу, усадил за чай. Потом, когда насытились, спросил:

– Ну, что надумал, Толька?

– Отдыхать буду. Араковать. Трубку курить. Игнат рассмеялся, достал из нагрудного кармана две десятки, положил их на стол, разгладил пальцами:

– Вот твои деньги. Были у тебя в кармане, теперь у меня.

– Как у тебя?
– поразился Торкош.
– Одну я пастухам давал, другую в лавку Яшке!

– А лавка чья? Моя. Пастухи тоже мои. Значит, все твои деньги, сколько бы их не было, скоро станут мои... Понял?

Торкош дрогнул ресницами, растерянно развел руками:

– Понял! Все в деревне - твое. Так?

Игнат наклонил голову:

– Угадано.

– А я не твой!
– торжественно сказал Торкош и поднялся от табуретки. И за мои деньги Яшка должен давать мне все!

Игнат устало махнул рукой:

– Бог с тобой, Толька. Иди в лавку, скажи Яшке, чтобы потом ко мне пришел...

Возвращался Торкош ликующий - размахивал руками, покрикивая о том, что он - сам по себе и никто в деревне ему не хозяин, и на Яшку посмотрел снисходительно, как на что-то мелкое, еле видное:

– Давай кабак-араку, мясо давай, табак! Вот! А потом к Игнату иди. Велел.

Яшка, растянув рот до ушей, выставил на прилавок все, что потребовал Торкош, взял десятку, бросил в ящик, протянул руку:

– Еще одну красненькую давай!

– Эйт!
– удивился Торкош.
– Прошлый раз одной хватило, ты мне еще сам деньги дал. Вот!
– Он выложил полтинник, мятый рубль, медь.
– Зачем сейчас много берешь?

– Зима на дворе, - притворно зевнул Яшка,-цены выросли... Подвоз хуже, дорога хуже... Не хочешь, бери деньги обратно, а я беру товар!

– Эй, не надо!
– Торкош поспешно схватил корзины и выскочил из лавки, провожаемый откровенным хохотом лавочника.

А ночью Торкош проснулся от пинка в зад. Вскочил, заорал что-то, но сразу же примолк, как только при мерцающем свете раскаленных углей потухшего очага разглядел грозную фигуру Техтиека. Упал навзничь, задрыгал ногами:

– Ой, живот болит! Ой, спина болит! Техтиек присел на корточки, взял двумя пальцами Торкоша за нос, притянул к себе, выдохнул:

– Заткнись!.. Куда дел мои деньги? Трясущимися руками Торкош выдрал из тайника тряпицу, развернул ее на коленях, протянул гостю:

– Вот... В лавке все дорого! Техтиек выпрямился:

– Тебя просто обманывают, а ты глазами хлопаешь. Почему не пошел в работники к Лапердину?

– Ждал, - развел Торкош руками.
– Присматривался.

– Ты пил, а не ждал и не присматривался! Завтра

у тебя лавочник заберет последнюю десятку и - все... Мне сам Лапердин обошелся бы дешевле! Где его кони?

Торкош хотел ответить, что не знает, но горло перехватила сухость, он закашлялся. Потом начал шарить в соломе, нащупывая недопитую бутылку. Поднести ее ко рту Торкош не успел - Техтиек выдернул бутылку у него из рук и выбросил через распахнутую настежь дверь.

– Зачем?
– удивился Торкош.
– Там еще была кабак-арака!

– Больше араковать ты не будешь.

Торкош вздохнул, погладил рукой ушибленный пинком

Техтиека зад, спросил хрипло:

– Работать идти к Игнату?

– Иначе ты сопьешься, и с тебя вообще не будет никакого толка! Я купил твою смерть и вместе с нею тебя... Вот тебе еще деньги!
– Техтиек отстегнул уже знакомый Тор-кошу брелок на куртке, достал пачку таких же десяток. Неделю у себя пролежишь, а потом пойдешь к Игнату и скажешь, что хочешь быть гуртовщиком. Если он не согласится, сам уедешь к пастухам! Где у него скот, отары,

табуны?

– Винтяй хотел послать меня гуртовщиком в Ширгайта, потом передумал. Сказал, что я - ненадежный человек, могу проболтаться... Кому проболтаться? Игнату?

– Урочище Ширгайта, говоришь?
– Техтиек похлопал Торкоша по плечу. Служи Игнату! Хорошо служи!

Весть о краже коней ошеломила Игната. И не дрянь увели ведь из урочища Ширгайта, а чистокровок! Знали что брать! Случайно никак не могли наткнуться, да и среди конюхов не было случайных людей: почти всех нашли зарубленными...

Первой мыслью мелькнуло: Винтяя окаянного работа!

Старший сын только что вернулся с ярмарки, пригнав две больших отары овец и целый табун лошадей, груженных тюками с тряпьем, кожами и шерстью... Кто поручится, что он не продал и племенной табун? Это подозрение укрепилось, когда Игнат узнал, что сын непривычно большой оборот получил с той тысячи рублей и стада быков, что были