Чтение онлайн

ему выделены...

Но как докажешь? Чем?

Потом вспомнился Игнату бийский полицмейстер, гостивший три дня назад и вылакавший вина больше, чем этот пьяница Торкош за неделю. Приезд его был как снег на голову, а новость, которую тот привез, Игнат воспринял чуть ли не как обвал в горах... Техтиек! Этот зазря в гости никуда не заявляется! Может, кони - его работа? Да нет, Техтиек только купеческие караваны грабит, да по приискам гуляет уже второй месяц... Зачем ему целый табун лошадей? Где его держать и кому за ним смотреть?

– Не-ет, - мотнул Игнат тяжелой головой, - тута работал свой вор! Надобно с Винтяем поговорить... Твой, мол, табун был! При разделе - тебе плановал... Взовьется стрижом, когда поймет, что сам себя обокрал!..

В контору к отцу заглянул лавочник Яшка.

– Ну? Чего тебе-то опять приспичило?

– Этот алтаец был...

– Ну и сколько же ты содрал с него в этот раз?

– По красненькой за бутылку...

– Что?
– Игнат гулко захохотал.
– А из тебя второй Техтиек выйдет, Яшка, лет этак через пяток! Ах ты, щенок!.. Ну а завтра сколько возьмешь, ежли сызнова явится?

– Две красненьких... Вот если бы, батяня, в мой капитал те дурные деньги...

– Что?!
– привстал Игнат.
– И ты следом за Винтяем, сукин сын?!
– Игнат поднял счеты.
– Пришибу! Яшка пулей вылетел из конторы.

– Отрицаеши ли ся сатаны и всех дел его?
– строго спросил отец Капитон, повернувшись к Торкошу.

– От-ри-ца-юсь!
– выдавил тот трудное слово.

– Сочетаваеши ли ся Христу?

– Со-че-та... Ва-и-юсь!
– в два шага одолел Торкош второе трудное слово.

Отец Капитон, следом за новообращенцем, облегченно перевел дух. На этой формуле крещения все язычники спотыкаются, как слепой конь на каменистой дороге!

– Поздравляю тебя, возлюбленный во Христе брат, с принятием святых таинств, крещения и причащения тела и крови христовой! Великое дело совершил ты, отрекнувшись от дикой и кровавой эрликовой веры и приняв богооткровенную религию Христа, святой православной церкви, матери нашей! Держись крепко всех данных тобою обетов; если же нарушишь их и не покаешься - горе и страшные муки ждут тебя на этом и на том свете!

Начались поздравления, грошевые подарки, всякие слова, но не мелькали в руках ожидаемые Торкошем медь и серебро, не шуршали бумажные рубли...

Давным-давно кончились деньги, оставленные ему Техтиеком, а хозяин Игнат дозволял теперь брать в лавке только крупы, соль и муку. Кабак-араку и табак лавочник Яшка мог продать лишь за деньги. Раза два или три Игнат вкладывал в руку своему конюху серебряные кружочки, а потом отказал и в этом:

– Будет с тебя, Толька! Этак-то ты и меня в свою бутылку окаянную загонишь! Нет мне выгоды поить тебя - и накладно, и работаешь хмельной плохо!

Вообще-то старик Лапердин относился к Торкошу хорошо - лишний раз не ругал, работать много тоже не заставлял, но круто переменился, как только тот отказался принять крещение в проруби.

– Не могу, - сказал тогда ему Торкош, - воды боюсь! Помру.

Холодной воды он боялся, но еще больше он боялся Техтиека, который хоть и разрешил ему креститься, но сказал об этом так, что и не поймешь сразу. Где была пуговица его слов?..1 Потом кто-то из русских работников шепнул Торкошу по секрету, что поп Капитон деньги дает тем алтайцам, кто, окрестившись у него тайно, других работников Игната к купели тащит.

– Подставь косичку попу, - говорили ему, посмеиваясь, - и на штоф он тебе мигом отвалит! Торкош поверил и пришел к попу:

– Не хочу молиться Эрлику, хочу молиться Христу!

– Благое дело, - потер руки отец Капитон, - зело борзо!

И вот он - христианин, православный...

Все разошлись, удалился и отец Капитон переоблачаться, а Торкош ждал, не веря простоте и обыденности случившегося. Уже проплелся, позванивая ключами, ктитор Василий, гася свечи специальным колпачком на палке. Наткнулся на Торкоша, спросил удивленно и подозрительно:

– А ты чего тут ждешь?

– Деньги жду.

– Деньги? Какие деньги?

– Поп крестил, косичку резал, должен деньги дать! Василий визгливо рассмеялся:

– Голова, два уха! Да где же ты видел, чтобы из церкви деньги выносили? Их сюды несут!

– Поп должен дать!
– упрямо повторил Торкош.
– Зачем тогда башкой в таз кунал? Зачем крестом махал и Эрлика ругал?

– Ну, брат! Скажи спасибо, что и за эту требу он с тебя самого не взял деньги, а даром окрестил! Поп-то призван овечек мирских стричь, а не овечки стригут попа... Ох-хо! Дикий ты, ишшо ломать тебя, тесать да остругивать!

Вышел из ризницы отец Капитон, Торкош кинулся

к нему:

– Деньги давай!

– А-а... Отпраздновать хочешь? Похвально!

Он отвернул полу шубы, пошарил в карманах мирских полосатых штанов, достал несколько мятых бумажек, втолкнул Торкошу в подставленный кулак:

– Три рубля. В долг даю! Возвернешь с лихвой и вскорости! Сам подаяниями верующих живу.

Торкош ухмыльнулся и, нахлобучив шапку прямо в церкви, весело зашагал к выходу.

Игнат не стал делить имущество, а вывел только Винтяя, откинув ему вместо десятой части больше четверти - только бы отвязался. Но и этой львиной долей старший сын остался недоволен:

– Ежли по-божьи, то любая половина - моя! Все вы - лежач камень! А под лежач камень-от и половодная

вода не канет...

Три средних сына, не уступавшие Винтяю в силе, кинулись на него с кулаками, но грозный притоп отца остановил их:

– Сукины дети! Всех лишу наследства моего!

И хотя семейная буря на этом улеглась, Игнат лучше других понимал, что ему теперь уже не удастся удержать в слабом кулаке былой власти - вывел Винтяя, придется выводить и остальных, оставляя себе голый кукиш...

Денег старшему сыну Игнат не дал: довольно с него и тех, что украл и награбил! Свой крестовый дом в два этажа тоже делить не стал - зануждался Винтяй в вольготности, пусть свои хоромы рубит! К лавке подбирался сын, но и тут получил от ворот поворот: наживи теперь сам и хозяйствуй, за сестрами тоже кое-что надо дать в приданое...

– Петуха запущу под стреху!
– пригрозил Винтяй.

– На каторгу упеку!
– ответствовал отец.

С тем и разминулись.

А вскоре слух прошел - оженился Винтяй. И не к отцу пришел за обкруткой, как ожидалось всеми, а у попа Капитона сначала крещение, а потом и венец принял. Все мог простить Игнат сыну, но поругание дедовской веры простить не мог: проклял на первом же молении, вогнав в страх жену, сыновей и дочерей...