Белый Бурхан
Шрифт:
Укороти. Не дураки, поди, сами поймем. Чти!
– "Воздержану быть в питье, еде и женолюбии сорок
дней..."
– Сорок? Много. И двух недель хватит! А то и на пост
не оставишь... Тебе-то хорошо говеть, привык...
К концу листа лоб Капсима покрылся потной росой, а лист - помарками. Из двенадцати треб Панфил поменял четыре, остальные с молчаливого согласия общины, урезал. В их числе и главную для Капсима требу: "Нищету братьев и сестер наших истреблять общиною". Сам виноват, голосом споткнулся, а Панфил, кивающий до этого головой и рассеянно разглядывающий морозные разводы
на стекле, насторожился
– И эта из "Листвяницы" выписал?
– Нет, - замялся Капсим, - из естества всех прочих
треб вытекает само собой...
– Сопли из твоего естества вытекают!
– рассердился
Панфил.
– Меняй немедля!
– На что?
– осел голосом и душой Капсим.
– Милостыней обойдись! Община - не мамка с титькой, чтоб всех дармоедов при себе держать в сытости и
холи!
Капсим зарделся, как маков цвет, но поправил: Милостыней, от сердца и души идущей, помогать в нищете
братьям и сестрам нашим по вере".
– Перечти все сызнова!
– приказал Панфил. Обновленный список треб опять не понравился общинникам: кто хмурился, кто вскидывал глаза на Панфила,
кто головой крутил.
– Ну, а обет какой заложил на требы?
– Единство духа и веры, освященное сызнова.
– Так... Иордань1, значит?
– Да, как речка станет.
– А ежли тот басурман на коне раньше прискачет?
спросил Аким, судорожно сглотнув.
Капсим развел руками:
– Тогда - погибель верная!
Федор Васильевич писал, когда иерей отворил дверь в его кабинет и шумно начал возмущаться:
– Проехал мимо! Представляете? Ему мы оказались не нужны, как знакомцы, он хотел нас в ломовые определить!..
Доктор с явной неохотой отложил перо:
– О ком это вы столь гневно, святой отец?
– О Богомолове! О ком же еще! Федор Васильевич пожал плечами:
– Стоит ли? Он нам не кум и не сват! Все мы состоим на службе, и у каждого свой долг перед отечеством...
– Есть еще какие-то догматы приличия!
– не сдавался поп.
– Ну, догматы - это уже по вашей части, - Федор Васильевич снова взялся за перо.
– Я хотел бы дописать важную бумагу, святой отец. Извините.
Доктор писал еще минут десять, а иерей терпеливо ждал, разглядывая шишкинские картины русского леса. К чему они ему? Разве он не видит каждодневно тех лесов в натуре? А вот иконы - нет!.. Только в комнате докторши есть маленький образок, и тот скорее символика, чем необходимость для христианина... А хороший образ в окладе и с лампадой совсем не помешал бы в кабинете доктора! Люди же здесь бывают! На что им осенять себя? На литографированного Шишкина? М-да... Мерзость безбожия ползет в этом доме изо всех щелей!..
Доктор отложил перо, потянулся всласть, заиграв улыбкой на устах, подписал лист, перечел, отложил на край стола:
– Теперь я вас внимательно слушаю, святой отец...
– Каждый раз, входя к вам, думал: чего же не достает тут? И сегодня разглядел: хорошей иконы!
– Зачем?
– удивился хозяин кабинета.
– У нас есть икона. Здесь же не монашеская келья!
– Но ведь в этом помещении вы принимаете людей, моих прихожан!
– Да, разумеется. Другого у меня нет. Епархия же не собирается строить больницу, где я мог бы устроить себе кабинет!
– Мои прихожане - верующие, как вы знаете...
– Нахмурился иерей, пропустив мимо ушей замечание доктора.
– И им, входя к вам, надо осенять себя крестным знамением! На что же им прикажете креститься? На шкаф с книгами? У вас все же присутственное место, а не кабак!
Гладышев откинулся в кресле и вежливо рассмеялся.
– В присутственном месте, святой отец, должен висеть или стоять портрет царствующего императора и зерцало. Но никак не икона! Но вы ошиблись в другом - это не присутственное место, а рабочий кабинет врача! И если что и должно здесь еще находиться, помимо книг, то - череп
или скелет!
Доктор встал, сердито сдвинув кресло. Тяжело и мрачно прошелся от окна до двери и обратно. Остановился у литографических картин, которые только что разглядывал столь подозрительно иерей. Поднял глаза на отца Лаврентия, но тотчас скользнул взглядом мимо. По его губам
скользнула усмешка:
– И еще. Я вышел из того возраста, святой отец, когда барчуки нуждаются в услугах дядьки-гувернера... Что же, и вы намерены грозить мне розгами или хватит угла?
Иерей вынужденно рассмеялся:
– Помилуйте! Затменье нашло. Привычка поучать
паству.
– Надеюсь, меня с женой вы к тем овечкам не относите?
– Увы! Приписаны к моему приходу.
Доктор шагнул к креслу и будто споткнулся.
– Так-с!.. И когда же мне с женой, святой отец, прибыть к вам на исповедь? Очередь к вам, надеюсь, не столь велика, как к Иоанну Кронштадскому2?.. Извините, мне
надо работать.
Он сел, потянулся рукой за пером, но передумал: "Надо, все-таки, как-то поладить с ним... Чертов кутейник!.. Уж не его ли трудами тормозятся все мои бумаги?"
– Вот, святой отец, - взмахнул Федор Васильевич только что исписанным листом, - вынужден обратиться к чувствам и разуму деловых людей уезда, губернии. Может, удастся собрать какую-то сумму по подписке на первую больницу... На епархию и духовную миссию у меня уже нет никаких надежд! Н-да...
Иерей нахмурился, заговорил медленно и глухо:
– Не думаю, что ваша затея придется по душе начальнику Алтайской духовной миссии, равно как и владыке... Вам надлежало бы посоветоваться со мной прежде, чем решиться на подобную демонстрацию нетерпимости и скороспешности...
– Что делать, святой отец?
– рассмеялся доктор.
– Улита едет, когда-то будет?
Отец Лаврентий возвращался от доктора в полном расстройстве чувств, обозленный на его упрямство и какую-то стоическую твердость духа, проявляющихся так некстати и в такой иронической манере, что и терпения никакого не сыскать, как не уверяй самого себя в правоте и незыблемости...
А ведь короткая связь с доктором налаживалась без каких-либо предвзятостей, и священник ждал ее скорых плодов, представляя все в этаком идеально-патриархальном единении, описание которого редко в какой книге по истории церкви и ее духовных вождей не встретишь: наставник и подвижник, готовые ради братской любви взойти на костер! Но Гладышев упрямо не хотел следовать указующему персту пастыря...