Чтение онлайн

Мысли текли липкие, чужие какие-то, будто взятые у кого в долг. Игнат понял, что это - страх.

Долго ломал голову отец Капитон, как бы ему сподручнее подступиться к старику Лапердину, прибывшему из главного миссионерского центра с ворохом новостей и прелюбопытных покупок. У иерея сверлила мозг одна идейка, которая никак не могла быть реализована без главы кержацкого корабля. Вообще-то идейка была даже и не его- она вытекала из очередной епархиальной бумаги, но велик был соблазн угадать в тех строках больше, чем написано...

Случай выдался нежданный. Игнат Лапердин сам пожаловал к православному попу! Но не взошел на крыльцо, а постучал батогом в глухо застегнутый ставень:

– Выйди на миг, Капитон! Разговор у меня к тебе есть...

Отец Капитон занозы выдавил наружу, распахнул окно вместе со ставнем:

– Помилуй бог, Игнатий Селиванович! Зачем на уд удице-то? В дом заходите! Не турок я - христианин!

– Нет, Капитошка. Дело у меня - греховное, срамное, при образах про него глаголить никак не могу... Выйди до ветра!

Иерей благодарно обмахнулся на домовой иконостас, едва не подмигнув апостолу Иоанну со скрижалью в руках. Выметнулся на крыльцо, поклонившись чуть ли не в поя:

– Рад, зело рад, Игнатий Селиванович!

"Ишь ты!-ухмыльнулся в седую бороду старик Лапердин.
– Даже навеличивает от радости! Не трепещи, Капитошка, не в православие твое перекрещиваться пришел, по нужде проклятущей осрамился!"

– Вот я зачем к тебе, поп... Надобно с паствой твоей на весь сурьез поговорить о калмыках наших. Гнать они собрались нас с тобой в пески, к китайцам... И Бурхан-басурман этот со своим новым ханом Ойротовым на веру христианскую и власть давят! От них крестом да кадилом не отмашешься... Дубье, а то и посильнее что пришла крепкая нужда в руки брать!

– Ваша правда, Игнатии Селиванович!-вздохнул иерей.-Прямая смертная беда грядет! Епархия и та умнее писать стала приходам своим о той беде...

– Твоя епархия мне не указ!-отрезал Игнат.-Я пока что, слава господу, своим худым умишком живу, а не чужим богатым умом!.. Мои людишки с сынами идут днями отбивать христову веру у хана Ойротова, сукинова сына!.. Ну а ты, поп, как знаешь... Можешь теперич свою артель сколачивать, можешь с людишками к нашей артели прибиваться... Дубье и ружьишки, само собой, сыщем. Не с голыми руками воины пойдут в бой тот!

– Приход, у меня сам знаешь, Игнатий Селиванович,- отвел глаза в сторону отец Капитон, - на одних подаяниях маюсь... Не то, что на ружьишки на вилы-тройчатки не сыщу капиталов в моей скудной наличности!

Игнат понял: и тут нужен рубль-колесо, чтоб дело покатилось-поехало! Он усмехнулся лукаво в бороду: никак продается поп-то? Можно и купить!.. И тотчас стер рукой ту не к месту пришедшую улыбку:

– В святом деле помочь-не грех! Ладно, подошлю к тебе свово Яшку... Токмо и ты, Капитошка, не сиди в лопухах, а жару поддавай с амвона своим православникам! Завтра же заглаголь, что положено! И с Винтяем, сыном моим окаянным, потолкуй... Тебе сподручней, ты не в раздоре с ним... Хучь и супротивник он мой во всем, а токмо и он святое дело веры нашей порушить супостату не даст!

Иерей с поклоном проводил гостя и удовлетворенно потер руки:

– И его крепость размочили Бурхан с Ойротом!-Он прошел к окну, закрыл ставень, вернулся на крыльцо.
– Сокрушу желтую ересь, за кержаков примусь! Пора...

Говорил поп с Винтяем или нет, но только тот снова пришел, так подгадав, чтобы отец на молитве стоял и ничего, кроме огоньков плошек да темных ликов никем не обмирщенных икон, не видел и, кроме внутреннего голоса своего, не слышал. Дверь открыла мать.

– На молитве, отец?

– Да. У Спаса в гостях.

– Ну и слава господу! Братья где?

– Посейчас кликну.

Зябко кутаясь в платок, ушла, шаркая ногами. Острая волна жалости подкатила к сердцу: остарела мать! Забрать бы ее к себе, в новый дом, да разве супостат отпустит?.. Всю жизнь не замечал Винтяй мать - недосуг было в трудах да сварах с отцом. Да и сама она на глаза никому понапрасну не лезла. Ради них жила. Да и жила ли вообще?

Первым вошел Серапион, за ним боком протиснулся Феофил, неслышно скользнули младшие. Феофил, знающий в доме свою власть и силу, заслонил спиной Серапиона, насупился, тяжело вздыхая, будто воз в гору впер, а смыть пота не успел:

– Ну? Каво сейчас скажешь?

– Мириться с вами пришел,-вздохнул Винтяй, оглядывая братьев.
– Не до ссор-драк, когда беда лютая пришла...

– И тебе приспичило, выходит?-ухмыльнулся Феофил.

– А вам всем не приспичило? Вы в ту окаянную долину потемну богу молиться ихнему двинетесь?

– Не твоя печаль-забота, каво мы там делать будем!

– Да я смекалистый, сам понимаю...

Феофил с Серапионом переглянулись: откуда узнал, кто из братьев проболтался? Винтяй отвел глаза на окно, через которое зимой вылетел, поморщился:

– Отец был у попа вечор. Сам сказывал ему про вашу задумку.

– Врешь!

– Вины на вас нет, темных. Яшка знает. Спросите его Феофил скалой двинулся на лавочника:

– Ну?! Врет Винтяй?

– Посылал меня отец к попу,-пролепетал Яшка, - деньги ему прибитого Винтяем калмыка отнес. На ружья. Феофил грязно выругался.

– Вона как!-дернул себя Серапион за отвисшую в удивлении губу.-Нам, значит, рты на замок, а - сам?..

– Мы отцу не указ!
– отрезал Феофил.

– Дураки вы,-сказал Винтяй с горечью.-В седой волос скоро входить, а вы за его порты держитесь, ровно клещуки какие...

– Не лай отца!-взревел Феофил, не столько злой на Винтяя, сколько на его правоту.-Зашибу!

Он рванул тяжелую скамью на себя, задрал ее к самому потолку, но тут же с грохотом уронил - братья повисли на нем, как шишки на кедре.

– Тьфу на вас!
– плюнул Винтяй себе под ноги.
– Что воду толочь в ступе, что с вами толковать!.. Своей силой обойдусь.

Разложив веером двенадцать новеньких десяток, принесенных приказчиком Яшкой от Игнатия Лапердина, отец Капитон удрученно думал о том, что купец-кержак охотно швыряет деньги, оплачивая свой страх, рожденный реальной угрозой. А когда была прямая нужда храму помочь и Бересте, и пальцем не шевельнул! Что это - очередная причуда человека, которому некуда деньги девать, или первый робкий шаг примирения с православием? Предпочтительнее было бы второе, но - вряд ли! Кержацкие корабли от страха чаще огнем полыхают, чем смиренно к паперти идут...