Чтение онлайн

– Эх, расспросить бы кого, – вздохнул Головин. – А Семёныч только одно бубнит – пока что никакой информации нет, будет – сообщу обязательно. Наверно родители больше знали про город, только теперь не спросишь.

– Костик, а тебе ничего так и не удалось вспомнить? – спросил Ким.

– Неа, – помотал головой Костик и вздохнул.

После его возвращения из больницы мальчишки задавали этот вопрос чуть ли не каждый день. Выдвигали всякие гипотезы по восстановлению памяти, сошлись на том, что неплохо бы гипноз попробовать. Костик спрашивал об этом у Святослава Семёновича, но тот сказал, что такого специалиста в Кольцовске нет, а из другого города вызвать пока сложно. В общем, надеялись все, и доктора кольцовской больницы в том числе, что память восстановится сама через какое-то время.

Сейчас Костик вспомнил, как его тогда, в сентябре, первыми обступили Головин, Мартынов и Сашка Меньшов. Они хорошо знали Костика, потому что с первого класса учились вместе с ним. А вот Костик будто видел их впервые.

– А ты совсем-совсем ничего не помнишь? Даже как меня очкариком во втором классе дразнил? И как мы с тобой пирожок в столовке не поделили? – Спросил тогда Вася, искренне удивляясь.

– Не помню, – покачал головой Костик. – Ты извини, если что, но я правда, ничего и никого не помню.

– А сколько будет шесть-ю-три? – поинтересовался Головин.

– Это помню, восемнадцать, – ответил Костик, и, предупреждая подобные вопросы, добавил: – И что Москву основал князь Долгорукий в 1147 году, помню, и правила написания окончаний -ек и -ик помню, про это и в мультике было. – Костик ещё подумал. – И историю про кота Матроскина. И даже, кажется, помню, кто такие Человек-Паук и Гарри Поттер.

– Вот, блин, чудно, – улыбнулся Меньшов. – Тут помню, тут не помню. Даже удобненько иногда, особенно когда не выучил.

– А что вообще случилось? – спросил тогда Костик. – Ну там, в Центре? В больнице сказали – авария.

– Сами не в курсе, – ответил Головин. – Мы отсюда слышали гул, как будто ракета с космодрома стартует. Где-то около двух ночи. А потом вспышка фиолетовая и тишина.

Костик прикрыл глаза, пытаясь дать зацепки памяти: гул, вспышка, ночь. Но ответом была пустота.

– Ты давай, вспоминай, говорят ты на улице был, может что-то видел, – попросили тогда мальчишки.

С тех пор прошло уже восемь месяцев, но память по-прежнему молчала. Костик потряс головой, возвращаясь в день сегодняшний.

– Чёрт возьми, жили мы в Каменограде, не тужили, – с грустной усмешкой произнёс Ким. – Пусть холодно было и темно полгода, зато все вместе. Зачем отец на эту работу согласился? Теперь ни родителей, ни бабке с дедом позвонить. Полный вакуум.

– А где это? Каменоград? – Спросил Вася.

Ким не успел ответить, потому что дверь со стуком распахнулась.

– Так! Это что тут за сборище такое, а?! – пророкотал, отдаваясь в коридоре эхом, голос Елизаветы Андреевны. – Это кто разрешил на кроватях днём валяться, а? Мирских, а ты значит не в карцере? Опять Святослав Семёнович тебя пожалел, всё тебе с рук спускает! Ну-ка марш все на полдник, а потом на улицу!

У Костика всё сжалось внутри от этой фразы, уж лучше бы его и правда в карцер посадили, хоть на сколько, лишь бы только про жалость не слышать. Очень хотелось огрызнуться на замечание, но ухо напомнило о себе тупой болью. Поэтому Костик молча встал и вслед за ребятами отправился в столовую.

На полдник впервые вместо кефира выдали по стакану компота и одному печенью.

Но это было ещё не самым печальным: на ужин положили урезанную в половину котлету, будто тефтельку из супа выловили. Макарон тоже насыпали чуть меньше, и без подливки. И только чай, а точнее тёмно-коричневое варево с приторным вкусом и запахом дубовой коры, в этот вечер остался неизменным.

Когда ребята уже доедали, в столовую вошёл Святослав Семёнович. Он прошёл к раздаточной, снял очки и потёр переносицу.

– Что-то случилось, – прошептал Меньшов.

– Ребята, – вернув очки на место, проговорил директор, – вы наверно заметили, что порция еды стала чуть меньше. Дело в том, что город сейчас не может принять машины с продовольствием, мы используем складские ресурсы. И вот сегодня выяснилось, что неправильно подсчитали их количество. В общем, придётся нам подзатянуть пояса, в пользу интерната для девочек. Ведь мы же с вами мужчины? Как только проблема с доставкой решится, всё станет по-прежнему.

Ребята загалдели, поднялся шум, многие повскакивали со своих мест и окружили Святослава Семёновича. Но он, как всегда, отделался общими фразами и в конце добавил: как только будет информация, обязательно сообщу. И ушёл.

Головин поставил пустой стакан на стол и со вздохом произнёс:

– Вот это да… Кажется мы стоим на пороге гуманитарной катастрофы.

Ближе к ночи Ким ушёл к старшим ребятам на второй этаж, запихнув куртку под одеяло на случай воспитательской проверки. Мальчишки улеглись и принялись обсуждать возникшую проблему с едой. А Костик, положив руку под голову, прислушивался к бурчанию в пустом животе, обычно он забирал с собой вечернее печенье и тихонько грыз его после отбоя, чтобы лучше засыпалось и думалось. Сегодня приходилось размышлять на пустой желудок.

За стеной, стуча каблуками, ходила Елизавета Андреевна, иногда она замирала и становилось тихо. Костику представлялось, как она стоит у окна и задумчиво вглядывается в темноту. Может тоже переживает по поводу проблем с питанием, а может придумывает очередную тему сочинения, позаковыристее, чтобы никто из учеников не смог объяснить, почему главный герой не носил зимой подштанников, и что этим хотел сказать автор.

Вообще Елизавета Андреевна была неплохим учителем. Объясняла толково, двоек просто так не ставила и давала переписать особенно безграмотную работу. Но орала почём зря. Так могла гаркнуть на уроке, что вздрагивали учителя в соседних кабинетах. Ну и воспитателем она была таким же, горластым. Елизавета не плодила фаворитов, ни искала аутсайдеров, одним словом: таскала за уши всех одинаково. В общем, пятым, шестым и седьмым классам с ней не очень повезло. Сменяла Елизавету химичка Стелла Артуровна. Учителем она была средненьким, предмет свой любила, но объясняла так пространно и муторно, что мальчишки на задних партах иногда засыпали. Зато она терпеть не могла ора и криков, считала это совершенно непедагогичным и даже к отъявленным хулиганам старалась найти подход. На этой почве у Елизаветы со Стеллой часто возникали конфликты и в вопросах педагогики, и в воспитании. И особенно в воспитании, потому что химичка во время своих дежурств разрешала мальчишкам побалагурить от души после ужина, в пределах разумного, разумеется, чего Елизавета категорически не поддерживала.

У младших и старших была совершенно другая история. С малышами возились две молоденькие девочки, только недавно закончившие педагогический ВУЗ. Они дежурили по очереди, играли с ребятами, устраивали конкурсы со всякими призами и успокаивали тех, кто скучал ночами по родителям. За старшими, десятыми и одиннадцатыми, приглядывала старенькая сухонькая Лидия Захаровна, добрейшей души бабулька. Над ней сами старшеклассники взяли шефство и не позволяли никому её обижать, а она приносила им твёрдые «стеклянные» сушки с маком и устраивала вечерние чаепития. Лидия Захаровна жила в интернате и категорически отвергала необходимость её подменять. Поэтому лишь иногда, по причине плохого самочувствия старушки, к ребятам приходил учитель истории.

Повезло и восьмым с девятыми, за ними присматривали музыкант Семён Аркадьевич и учитель рисования Римос Бенедиктович. Один шумный и весёлый, другой молчаливый и задумчивый. Они частенько дежурили вместе и после отбоя любили играть в шахматы, к ребятам без серьёзных причин не заглядывали, нотаций не читали и не орали.

Поразмышляв о воспитателях, Костик попытался представить, как наверно здорово уходить из интерната домой на каникулы. Сейчас в его памяти существовали лишь больничная палата и территория интерната, он не помнил ни секторов Кольцовска, ни собственного дома, ни своей комнаты. Но это даже было не самым страшным, хуже, что он никак не мог вспомнить лица родителей.