Чтение онлайн

Составитель подает команды, Колесник автоматически выполняет.

Всем хорош новый составитель: и подвижен, и ловок, и сообразителен, а все же чего-то в нем не хватает.

И Колесник скучает, томится, мается.

«Зачем я его повел в сауну?» — думает он, глядя из окошка на беспокойное море.

Они познакомились в условиях непроходимых джунглей, колючей проволоки и ядовитых испарений АКЗП-10. Тан был банщиком, Чвень — скотником. Они сдружились, и более образованный Тан стал обучать менее образованного Чвеня правильному произношению фразы «Ich liebe dich».

— Я считаю эту фразу универсальной, — говорил Тан Чвеню в душной банной пристройке, — и мне очень хочется, чтобы ты овладел ею. Ну-ка еще разок повторим! Только ты не сжимайся, дыши легко и свободно!

— Ich liebe dich, — произносил потный Чвень.

— Молодец, хорошо, только помягче, помягче! Более трепетно и нежно! Представь себе лотосы в лунную ночь, едва колеблемые слабым и в то же время страстным дыханием ветерка! И не смотри при этом волком, а то ведь это «Ich liebe dich» звучит у тебя, как «Стой, стрелять буду!». Понял?

— Понял, — отвечал совершенно взмокший Чвень.

— Вот и хорошо! А теперь еще разок! — не унимался Тан.

«Что ему от меня нужно? Зачем мне это? Какой от этого практический смысл?» — тоскливо размышлял Чвень, лежа на циновке рядом со спящими свиньями.

Когда агрессор был повержен, друзья обнялись, распрощались и разъехались по своим провинциям.

В первый же вечер, выпив стакан рисовой водки, демобилизованный Чвень отправился в парк, подошел к незнакомой девушке с лицом утренней орхидеи и сказал:

— Ich liebe dich!

Девушка вскрикнула и убежала.

«Как живешь? Почему молчишь?» — спрашивал Тан в своих письмах.

«Живу хорошо», — отвечал одинокий Чвень.

Шли годы. Тан, проползая пустыри, помойки и свалки, получил звание Магистра фразы «Ich liebe dich», а Чвень работал прачкой в комбинате «Восход».

— Ich liebe dich, — с надломом и болью произносил Тан в пустых концертных залах.

— Десять, двадцать, тридцать, — отсчитывал Чвень пачки выстиранного и отглаженного белья.

Иногда друзья встречались, пили рисовую водку и вспоминали непроходимые джунгли, колючую проволоку и ядовитые испарения АКЗП-10.

Шесть лет спустя марионеточный режим соседней страны предал интересы своего народа, и друзья были снова мобилизованы. Перейдя границу в районе провинции Минь, они тут же были схвачены вражеским арьергардом, допрошены и по решению военного трибунала посажены на тростник в высокогорной Долине Грез.

Первым в мир Тишины и Покоя ушел Тан, а за ним, тут же, — Чвень. Нет, наоборот: сначала Чвень, а за ним — Тан.

Впрочем, это уже не имеет значения.

До закрытия оставались минуты. Последний клиент томился в ожидании переговоров. Телеграфистка подсчитывала кассу. Доставщик телеграмм читал газету. Ветер давил на замерзшее окно и раскачивал в углу паутину. Телеграфистка ссыпала мелочь в черный мешочек, зашторила окно, сменила рваные тапочки на разбитые сапоги и пожаловалась на головную боль.

— Это магнитные бури, — сказал доставщик, не отрываясь от газеты.

— Не говорите глупостей! — сказал клиент.

— Что? — спросила телеграфистка.

— Не в магнитных бурях тут дело. Передайте привет вашему мужу, если он у вас есть, — сказал клиент.

— При чем здесь мой муж? — спросила телеграфистка.

— Товарищ перегрелся, — усмехнулся доставщик.

— А вы бы помолчали! — сказал клиент. — В вашем присутствии погибает дама, а вы в газету уткнулись! Да еще и магнитными бурями пытаетесь прикрыться! Вам не стыдно?

Телеграфистка и доставщик понимающе переглянулись.

Дали связь, и клиент прошел в кабину.

— Говорите же, слушаю! — кричал он в кабине. — Слушаю вас! Да! Ну понятно — можете не продолжать! Это черт знает что! — сказал он, выходя из кабины. — И в Петушках полно страдающих от головных болей! Одни погибают, а другие в это время преспокойно предаются чтению газет! Газетный разврат при полнейшей невостребованности женского существа. Жалкие газетчики! Конформисты! Пустырь! Пустыня!

— Вы не договорили! Возьмите деньги! — сказала телеграфистка.

— Оставьте их себе на цитрамон! — ответил клиент. — Дикость, запустение! Слушайте, вы, клерк! Неужели вам не стыдно? — обратился он к доставщику телеграмм. — Рядом с вами погибает дама, а вы читаете про каких-то Рыковых и Томских.

— Что вам нужно? — сузив глаза, спросил доставщик. — Из какого дурдома вы сбежали?

— Вот именно! — сказала телеграфистка, снимая с вешалки пальто.

— Ах, здравый смысл, здравый смысл! — усмехнулся клиент. — Ваш знаменитый здравый смысл! Помогите же даме надеть пальто! Хоть это вы можете? Нарцисс! Манекен! Пожиратель газет! Вам плакать нужно, а вы желваками играете! Кто вас этому научил?

Тут лицо клиента свела судорога, он рухнул на пол и забился в припадке.

Суровцев вынул из обгоревшего почтового ящика письмо.

«Милый друг, — писал Войцеховский, — путевки выкуплены, я жду тебя».

Они познакомились в армии. С тех пор прошло много лет. Они изредка встречались, переписывались.

Один находил в прошлом рай, другой — ад. Один, конвульсируя, бежал назад, другой, конвульсируя, бежал вперед. Иногда их орбиты пересекались, и тогда они находили друг друга. Их бег был печален.

Суровцев собрался, поехал.

Войцеховский жил в столице. Из окон его коммунальной квартиры была видна рубиновая звезда знаменитой башни.