Чтение онлайн

темно-рыжим волосом по широкой груди, и по коротким ногам, и по брюху, огромному, как

стрелецкий набат2. «Козодавлев!» – вспомнил князь Иван иноземца, указавшего ему когда-то

на пана Феликса. И на мгновение возник перед князем Иваном двор Козодавлева на Покровке

за погорелым Николой, бегущая по двору девка и запах у рыцаря на лестнице, такой же

тошнотворный, как и этот, издаваемый кустами барбариса. Князь Иван только и развел

руками от такого дива.

А это и впрямь был из города Далена рыцарь Косс. Искусанный гнусом, с припухшей

губой, с волдырями и кровоподтеками, цветшими у него по всему телу, он голый лежал на

траве и сопел, и живот его равномерно то набухал, как огромный пузырь, то опадал, как в

1 Куща – шалаш, беседка.

2 Огромной величины медный барабан.

безветрие стяг. И подле не видно было ничего – ни шапки, ни палки, ни нитки, ни тряпки.

Князь Иван подошел к иноземцу и поторкал его носком сапога. Рыцарь, как ни был толст,

а резво вскочил на ноги, бросился на князя Ивана и схватил его за грудь. Но князь Иван

ударил Косса коленом в обвислый живот, и рыцарь со скрежетом и воплем снова пал наземь.

XVI. БЕГСТВО РЫЦАРЯ КОССА

Года четыре прошло с тех пор, как побывал князь Иван на дворе и в доме у рыцаря Косса

из города Далена. Молодой человек в цветной однорядке запомнился тогда ротмистру, и он

поджидал сына воеводы Хворостинина в ближайшее воскресенье и в следующее. Крепко

досадовал потом ротмистр, что упустил такую птицу, которая для нужных ему целей могла

быть почище и дьяка Туленинова и подьячего Осетра. Да, кроме того, дьяку и подьячему за

все платить надо было: не показав им талера, не выжать из них было слова. А простоватого

княжича можно было поддеть чем-нибудь другим: книжкой с картинкой или какой-либо

заморской безделкой... И талеры остались бы в тайнике за зеркалом, у ротмистра в кошелях.

Но княжич, видимо, не так был прост, как показалось это не в меру дошлому ротмистру

Коссу. Ведь повадился же княжич к капитану Заблоцкому, и ротмистру Коссу это было

известно; а вот на Покровку в корчму за Николою Мокрым не приходил больше княжич.

Делать было нечего. Ротмистр потеребил свою бородку, покопался в ней пальцами,

потешился у раскрытого окошка табаком дымным и, завидев пробиравшегося к нему вдоль

прясел дьяка, снова заперся с ним в своей горнице.

Настало время, когда рыцарь Косс готов был весь: и котомки с кошелями от золота и

серебра распирало, и множество камней драгоценных было в платье зашито, и заветный

свиток, на пергаменте писанный, «Генеральный план обращения Московского государства в

провинцию имперскую», уложен в короб. Ротмистр прицепил к поясу небольшой меч с

эмалевой рукоятью, сел на вороную аргамачиху1 и поехал в Иноземский приказ. Там он бил

челом и боярину-начальнику, и подначальным дьякам, и орде подьячей – всему крапивному

семени, каждому по его силе и положению. Сославшись на непомерные труды и близкую

старость, просил ротмистр отпустить его из Московского государства в родную землю, в

именитый и славный город Дален.

Но в Московское государство было, по-видимому, легче въехать, нежели покинуть эту

страну, которая всегда была настороже. Боярин-начальник хоть и не отверг подарков,

выложенных ротмистром на угольный столик под образами, а обратился к иноземцу с таким

словом:

– Бранные труды твои, Мартын, известны великому государю Борису Федоровичу всея

Руси. Али за многие службы, и за старание, и за храбрость, и за правду, и за проливаемую

кровь не жаловал тебя великий государь дворами, угодьями, денежным жалованьем и

хлебным кормом? И против вора, назвавшегося царевичем Димитрием, не посылан ты, как

того за немощью твоею ты хотел. Почему же, забыв государеву ласку, хочешь за рубеж

отъехати к шведскому королю либо к польскому, к государевым недругам? А ты бы, Мартын,

попомня государеву ласку, и еще б ему постарался, великому государю всея Руси. А и тебе за

ту службу от государя будет похвала.

Косс попятился к угольному столику и к тому, что уже положил он, прибавил еще

боярину в почесть и дьякам не в обиду. Боярин и этого не отверг, но отпуска ротмистру из

Московского государства не дал, да еще и наказывал, чтобы иноземец и в мыслях того не

держал. Ротмистр понял, что таким способом не добиться ему ничего, и стал подумывать, как

бы выйти ему из Московского государства тайно.

Время было смутное... «Тяжёли время», – вздыхал ротмистр Косс, поглядывая из окошка

на слонявшихся по двору пьяниц. Пропившиеся дотла в ротмистровой же корчме, они на

последнюю копейку играли в плашки либо, лежа в тени у амбаров, заводили такие речи.

– Житье, братаны!.. – говаривал распухший мужичина в заячьей бабьей шубе, накинутой

на голые плечи. – Слава отцу Иванцу и сыну Селиванцу, житье какое!

– Житье ж!.. – вздыхал другой, в широких казачьих шароварах. – Ни те бражки

1 Аргамаки – порода красивых и быстроходных кабардинских лошадей.

опохмелиться, ни те табаку накуриться.

– Похожу, погляжу, – молвила как-то заячья шуба, – да и вовсе отсель убежу... К литвякам

подамся...

– Коровий ты хвост! – откликнулся казак. – Али не знаешь: курчонку не пройти, не то

что человеку.

– Отчего ж так?

– Заставы по рубежу крепки, на Смоленск, на Чернигов...

– Сказывали... скоро полегчение будет, – наклонилась шуба к казаку: – перемена...

– Перемены и жди, братан, – буркнул куда-то в сторону казак.

Наслушался таких речей ротмистр Косс и сам стал ждать перемены. Она пришла

неожиданно в весенний день вместе с протяжным гулом панихидного колокола, опове-

стившим народ московский о смерти царя Бориса. Тут такое поднялось, сколько людей