Чтение онлайн

– Вракаешь ты.

– И се слышу голос: Прохор, то царь истинный; поди и поведай православным

христианам.

– Вракаешь ты, Прохор. Не было тебе видения никакого. Измыслил ты это

злохитростным твоим лукавством. Как был я Григорий Отрепьев, Чудова монастыря дьякон,

так и остался. Поди и поведай о том православным христианам, после того как палач,

оставив тебе язык, вырвет тебе ноздри да уши твои шпиковские окаянные отрежет. А царских

очей не увидишь ты никогда, хоть утопись, хоть удавись, пес, жаба, ведьмак, козел смрадный,

латынская вера, вот тебе, вот тебе!.. – И Отрепьев, сложив кукишем кулак свой, стал тыкать

им в толстоголосого, в приплюснутый его нос.

Толстоголосый совсем ошалел. Ничего не понимая, он только тряс бородой да скалил

лошадиные зубы свои, пока не приметил одетого по-гусарски человека, севшего на лавку

рядом с воеводой, на место Отрепьева, ставшего подле. В толпе мгновенно умолкли

пересмешки, и, словно ветер в листве прошуршал, прошел шепот кругом:

– Царевич... Царевич... Смеется... Веселый...

Димитрия и впрямь развеселила комедия, сыгранная Отрепьевым, ловким на такие

штуки. Хитрый монах не только одурачил при всем честном народе обоих этих смутьянов, но

и еще раз опроверг пущенную Годуновым басню о тожестве Димитрия и Григория

Отрепьева. «Прогнать их взашей, – думал Димитрий, – пусть-ка теперь, по рынкам

скитаючись, раззванивают, кто Гришка Отрепьев, кто истинно царь. На мою ж мельницу

падет вода эта». И, наклонившись к воеводе, он стал шептать ему что-то на ухо. Воевода

улыбнулся, кивнул головой и поднялся с места.

– Кланяйтесь земно великому государю, – указал он на Димитрия толстоголосому с

калечкой, которые злобно зашипели на Отрепьева, поняв наконец, в какой просак они

попали. – Целуйте ноги великому государю, – продолжал возглашать воевода. – По

неизреченной милости своей и в память родителя своего, благоверного и великого государя

Ивана Васильевича, пожаловал вас великий государь Димитрий Иванович: повелел вас не в

тюрьму метать, не пыткой пытать, не казнью казнить...

Толстоголосый заржал от радости, взвизгнул поползень, и оба ухватились за Димитриевы

сапоги.

– И вы, – продолжал воевода, – нищая братия, попомнив неизреченную царскую

милость, ходили бы по рынкам, и по дорогам, и по селениям и оповещали всех христиан

православных, что Димитрий Иванович есть истинно царь, царь прирожденный, Иванова

племени.

Толстоголосый вспрянул на ноги и метнулся к дверям, И поползень туда же – резво

замолотил колодками своими по кирпичному полу. Но вдруг на середину палаты выскочил

пан Феликс. Он вцепился толстоголосому в ворот и потащил его на свет, к окошку.

– То так, то так, то та-а-ак!.. – заквакал шляхтич. – Опознал я тебя, братику, напоследок.

Ходи же сюда, ходи сюда!..

– Да ты, полях, с ума сбрел?.. – барахтался в руках пана Феликса Толстоголосый.

– Я сбрел?.. Ты сбрел! – стал теребить пан Феликс толстоголосого, приговаривая: –

Негодник... плут. . бездельник... висельник... Для чего тебе было вчера ночью... топать от

корчмы за мною?.. Ну! Молви, бродяга!

– Когда ночью? – взвопил Толстоголосый. – Я утром только-только в Путивль прибрел.

Сироты мы, нищая братия. Пусти ты меня!

– Когда пан царь тебя пустил, то и я тебя пущу, – немилосердно тряс пан Феликс за ворот

толстоголосого сироту. – Когда пан царь смиловался над тобой, то и я смилуюсь над тобой...

И пан Феликс потащил толстоголосого на крыльцо. Никто и вякнуть не успел, как по

наружной лестнице загрохотало что-то, и запыхавшийся пан Феликс показался опять в

раскрытой настежь двери.

Тогда пришел черед Отрепьева. В досаде, что не удалось ему поквитаться с

толстоголосым до конца, он обрушил свой гнев на безногого поползня, тщетно пытавшегося

на колодках своих пробраться к выходу. Черноризец выудил калечку откуда-то снизу, из-под

ног стоявшей плотною стеною толпы, поднял на руки и, держа его высоко над головой своей,

вынес на крыльцо.

– Праведник, сколь бы ни был он гоним, но всегда процветет, – возгласил на крыльце

дьякон. – А ты, упырь, ползи ужом, катись ежом.

И он низверг поползня вниз, в кучу снега, которую нагребли дворники, расчищая к

хоромам тропу.

Высыпавший из палаты народ увидел поползня, барахтавшегося в снежной куче. Он и

сам стал похож на снежный ком, поползень безногий, когда выбрался наконец из кучи той.

Комом же покатился он по двору и по улице, докатился до насыпи и скатился с насыпи

дальше, вниз. Там он и прошмыгнул через какую-то щель, и больше ни его, ни

толстоголосого никто не видывал в Путивле.

– Неведомо, откуда пришли, – говорили о них в народе, – демоны знают, в какой

скважине и ухоронились.

XII. БЕЖИТ ДОРОГА ОТ СЕЛЕНИЯ К СЕЛЕНИЮ

На исходе ночь. В небе звезды померкли. На зимней заре стал вычерчиваться острый тын

вокруг воеводского двора. Тихо... Только лошадь с торбой на храпе перетирает с хрустом на

зубах своих овес да свистит носом малый, зарывшийся на розвальнях в сено. А наверху, в

воеводских хоромах – должно быть, в ставне оконном, – глазок; в глазке – огонек.

Димитрий, взъерошенный, недоспавший, в накинутой поверх исподников комнатной

шубе, сидит на скамье, убрав и ноги под шубу, на красную бархатную перинку.

– Бились мы с тобой по рукам, Акилла?.. – говорит зевая Димитрий.

– Бились, государь, – отвечает сурово Акилла, навалившись одной рукой на клюшку, а

другою поправляя кушак поверх красного сукмана1.

– Обещались мы польготить черному люду... А и ты обещался нам служить и прямить.

– Обещался, государь.