Чтение онлайн

нам с Петром Федоровичем и Василием Михайловичем войну воевать.

Димитрий встал, застегнул на себе кафтан, саблю на боку поправил.

– А теперь хватит. Ложись, Иван Андреевич, в постель: чай, хворый ты еще.

И он стал искать глазами опашень, брошенный в угол на лавку.

Князь Иван подал Димитрию опашень, украшенный жемчужными кистями, расшитый

золотыми разводами.

– Еще, государь, – молвил князь Иван, расправляя на Димитрии опашень, – дозволь мне...

Был я вчера у Василия Шуйского на пиру... Наслушался затейных речей... Думаю, не

заворовал ли Шуйский внове... Остерегаться надобно Шуйского, государь...

Димитрий отступил назад, глаза раскрыл широко, уставился ими в князя Ивана.

– Мне... остерегаться... Шуйского?.. – произнес он медленно. – Ха-ха-ха!.. Да что ты,

Иван Андреевич!..

И, откинув голову, он крикнул громко, так, что слова его, может быть, услышаны были

ратниками на дворе и всеми толпившимися на улице в этот поздний час:

– Я есмь на государствах прародителей моих великий государь и цесарь непобедимый. А

шубника, коли понадобится, повелю выстегать плетьми! И у батюшки моего равные

Шуйскому служили в холопах. То так!.. А теперь довольно, довольно, Иван Андреевич...

Ступай, в постель ляг... Не провожай меня за ворота... Ложись...

Но князь Иван с примолвками и поклонами вышел за гостями на крыльцо.

– Гей, ратные, на конь! – крикнул Басманов с лестницы вниз.

И вдруг, словно в ответ ему, раздался со стороны поварни пронзительный вопль, как

будто закричал человек, на которого обрушилась скала.

– Что это? – вздрогнул Димитрий и схватил Басманова за рукав.

– Ратные, не шали! – крикнул опять Басманов. – Труби на конь, трубач!

Запела труби переливами частыми, забряцали ратники доспехами, заржали кони, не

слышно стало вопля из темноты, откуда несло дымом залитого водою костра.

– Кого это они?.. – спросил Димитрий, но, не получив ответа, сбежал по лестнице вниз,

увидел там у крыльца своего огромного карабаира, подобного туче, и сразу вскочил в седло.

Трубил трубач, бубенщик бил в малый бубен, растянулась станица по Чертольской улице

в темноте. И, когда ворота закрылись за последним ратником и шум похода умолк вдали,

услыхал князь Иван, не уходивший с крыльца, тот же вопль и стоны и быструю-быструю

речь.

– Кузьма! – крикнул князь Иван Кузёмке, лившему в шипящее угодье один ушат воды за

другим.

– Я, Иван Андреевич, – откликнулся Кузёмка из темноты.

– Какое стенание страшное!.. Откуда шум этот?..

– Девка тут лежит в поварне хворая. Помирает али бес ее томит?.. Надобно ее шептанием

взять, да вишь день нынче какой... Я ужо завтра, Иван Андреевич, сбегаю за Арефой-

колдуном.

– Сбегай, сбегай, – молвил князь Иван, не думая ужо, впрочем, ни о хворой девке, ни о

колдуне Арефе. – Сбегай, – повторил он, не слыша и собственного своего голоса. – Город

Парижский, – сказал он самому себе, пробираясь в свой покой полутемными сенями. –

Король Генрик Четвертый... Надо пана Феликса расспросить... Он будто и тому королю

служил.

От слабости спотыкаясь, добрел князь Иван до лавки своей и стал снимать сапоги кое-

как.

Затихало на дворе после царского наезда. Птица, не перестававшая весь вечер бубнить,

вдруг пресеклась и смолкла. Одна девка безвестная все еще не угомонилась под тулупом, и

возле нее хлопотала сбившаяся с ног стряпея.

XXVI. БЕЗВЕСТНАЯ ДЕВКА ПРИХОДИТ В СЕБЯ

Арефа пришел на другой день, увешанный, как всегда, волшебными камушками,

чудотворными стрелками, медвежьими зубами. Наколдованные «снаряды» были и в сумке у

Арефы, ибо мужик этот считался великим чародеем, умел якобы гадать на бобах, оберегать

росным ладаном женихов и невест от лихого глаза и говорить стихами, отчего могла, по его

уверению, приключиться у того либо у другого человека сердечная скорбь.

Колдун, вороживший еще старому князю про болезнь либо поход, рассказывал, будто

вышел он, Арефа, по прозвищу Тряси-Солома, из Дикой Лопи – страны лютых волхвов – в

незапамятные времена. И что лет ему, Арефе, от роду триста четыре года. Но, приведенный

однажды к пытке, Арефа сознался, что родом он из Шуи, посадский человек, по ремеслу

коновал. В наказание за его проделки Арефу били тогда, распластав на полу, а потом

потащили на площадь, положили там на плаху и на брюхе сожгли найденную у него в кисе

будто бы наколдованную книжечку, всю исписанную польскими буквами.

Арефа уполз тогда с площади на карачках, виясь, как змей. Измятый и обожженный, он

отлежался в старой мельнице на Яузе, брошенной с давних пор. Но скоро Арефа опять стал

ходить по Москве, козлиной бородою трясти и морочить легковерных людей, которые охотно

обращались к нему, потому что, по общему убеждению, никто не мог лучше Арефы узнать в

животе болезнь, отчего она приключилась; никому не дано было так на солнце смотреть и

угадывать по солнцу, кому что будет; никто не знал стихов таких, которыми говаривал Арефа,

и от них якобы бывало добро. И теперь Антонидка, чуть заря занялась, пристала к Кузёмке

бежать за Арефой, хоть к утру и без того стало легче девке, – может, не надо было Арефу во-

все кликать?

Колдун пришел и за осьмину гороху взялся шептать над девкой и ворожить, чтоб была

здорова, когда, как заявил он, после трех падших рос уйдут в землю три отпадшие силы,

мучившие девку по жиле становой, по хребту-стояну, по кольчатым ребрам. И еще

выговорила стряпея, дав надбавки немного, чтобы поворожил колдун про дальню сторону,

про чернеца Григория и царскую опалу.

Арефа, войдя в дверь, добыл уголек из печки и стал показывать свое искусство. Он