Чтение онлайн

раздул об уголек пук соломы и окурил девку, крепко спавшую в углу на лавке. Потом набрал

у себя в кисе корешков каких-то...

– К чему вы, корни, гожи, к тому будьте и гожи, – сказал он и стал совать корешки девке

под нос.

Девка заворочалась, забормотала, и тогда Арефа заговорил над нею стихами. Из горла

его покатились смутные слова: про горючий камень, про костяной хребет, медвежью оторопь.

Слова эти до смерти напугали Антонидку, которая уж и не рада была, что связалась с

Арефой.

– Сухо дерево, завтра пятница, тьфу-тьфу-тьфу, – стала отплевываться она, не выдержав

Арефиных стихов и лютого его чародейства.

Но Арефа кончил. Девка спала, укрытая тулупом, бормоча временами во сне, фыркая от

дыма, напущенного Арефой на всю поварню. Тогда Арефа спросил водицы и стал ворожить

про чернеца, и про чужбину, и про опалу. Вместе с Антонидкою склонился колдун над

бадейкой, и, в то время как стряпея не видела в бадье ничего, кроме прозрачной воды, Арефа

будто бы разглядел там дороги и гати, струги на воде, корабельные пристани у берегов и в

чистом поле зеленый дуб.

– В чистом поле, во широком раздолье, – заговорил Арефа, – стоит дуб зеленый. Он от

ветра не шатнется, от грозы не ворохнется, с места не подается.

Антонидка склонилась еще ниже, и вдруг показалось ей, что видит она – черное что-то

чернеет в посудине на дне. Но Арефе – на то он и почитался колдуном – было будто бы

лучше видно; он дунул на воду и заговорил опять:

– Ехал полем черный человек, лико смутно, сердце черно. Доехал до дуба, тут ему любо,

стал – стоит, от ветра не шатнется, с грозы не ворохнется, с места не подается.

Арефа подошел к печке, нагреб там горсть золы и швырнул в бадейку.

– Шла полем баба худа, – продолжал он, вглядываясь в замутненную воду, – желты

печенки, зелена руда, руки – что плети, в ладонях огонь, дошла до дуба, тут ей любо, стала –

стоит, дунет-подунет, в ладони фырчит: «Я баба Опала, к тебе мне и надо».

Антонидка побелела от испуга, стала опять шептать «сухо дерево», но Арефа не ведал

страха.

– В чистом поле, во широком раздолье – черный человек, – повысил он голос: – стоит не

шатнется, не ворохнется, искру не топчет, губою не шопчет... А я, раб божий, в его место,

проговорю честно: «Чего пристала, баба Опала, к ретивому сердцу, к голосной гортани?..

Ступай себе дале по сырой земле на холодной заре на мхи, на болоты, на топкие ржавцы, где

ветры веют, где солнце не греет. И я бы, черный человек, имел лико светло, сердце легко от

людей и от зверей, от государевых очей, от бояр и воевод, от приказничьих затей и отг

духовных властей». Аминь!

Стряпейка сидела ни жива, ни мертва. Арефа кончил заговор, встал, прихватил свой

горох и пошел двором, жуя печеную луковицу. На лавке под тулупом проснулась хворая

девка, попробовала сесть, но опять упала на подушку.

– Ой, – простонала она и глаза закрыла. – Где ж это я, милые? Куда замчали меня,

сироту?

– Девонька! – встрепенулась Антонидка и подбежала к лавке. – В память пришла! Ох,

Арефушко, благодетель! То Арефий Аксеныч беса из тебя выкурил!

Девка открыла глаза широко:

– Беса?.. Я чай, бесновата не была николи.

– Ой, девонька, была! – всплеснула руками Антонидка. – Была, была, что ты! Вопила ты

и в день, вопила и в ночь, козою блекотала, филином гигикала, кошкою мяукала. Ну, да не о

том теперь. Чья ты, девонька?.. Мне и неведомо, как тебя звать.

– Звать?.. – еле откликнулась та. – Аксеньей звать.

– А чья же ты, Аксеньюшка? – продолжала допытываться Антонидка. – Род-племя твое,

где? С какой ты стороны?

– Не помню, – прошептала девка и повернулась к стене.

– Ой, ой, – стала сокрушаться Антонидка, – как испортили девку! С памяти сбили, не

упомнит ничего. Куды ж теперь с тобой, Аксеньюшка-сирота? Ну, полежи, полежи, отлежись,

авось сыщется твой род-племя либо сама в память сполна придешь...

Девка не отвечала. «Спит», – подумала Антонидка, не замечая дрожи, которая охватила

Аксенью по плечам, не видя и слез, омочивших девке все лицо.

– Уснула, – молвила Антонидка чуть слышно и пошла в сени, стараясь не шарпать

босыми пятками по глиняному полу.

XXVII. НЕ ПО ПОРОДЕ, А ПО РАЗУМУ...

Дни стояли погожие; весна развернулась во всю свою ширь; точно стеклянные

колокольчики, чуть слышно звенели жаворонки над Кремлем, в бирюзовой выси небесного

свода.

Князь Иван стоял в парчовом кафтане на дворцовом крыльце, прислушиваясь к шуму,

надвигавшемуся от колокольни Ивана Великого. Но перед самым дворцом было тихо;

стрельцы выстроились за воротами, а по двору растянулись копейщики в своих нарядных

бархатных епанчах. Иноземцы стояли молча, недвижимо, как и аист, застывший на одной

ноге тут же, на сломанной березе, в разлапистом гнезде.

«Эва! – подумал князь Иван. – Срубить надобно дерево это, оттого что ветхо. Стоять ему

тут непригоже». И неведомо почему снова вспомнил безвестную девку, которая по целым

дням сидела теперь на хворостининском дворе у поварни и чистила толченым кирпичом то

ступу медную, то оловянное блюдо, то муравленный кувшин. Откуда взялась она, бледная,

темноокая, с черными трубчатыми косами, с дуговидными бровями? Кузёмка говорит –

нашли на росстанях, память будто у нее отбило, не помнит ничего девка, только и знает, что

Аксенья, а чья, того не упомнит. Но тут князь Иван подобрался сразу, согнал с себя всякие

мысли о девке Аксенье, объявившейся у него на дворе, и глянул в красные ворота, которые

стали расходиться надвое, когда приворотный сторож вынул из медной скобы резной столб.