Чтение онлайн

спускаться по узкому проезду тройка разномастных коней, тащивших за собой черный,

ничем не приметный возок.

Ямщик узнал царя в рыжекудром всаднике на караковом карабаире. Пуганый человек,

битый и мятый за дело и без дела, ямщик коней своих остановил, шапку с головы содрал... И

другой сидевший рядом с ямщиком мужик ярыжный тоже за шапку схватился... Из-за

кожаной полсти в дверке возка выглянула в черной шапке старуха, за нею мелькнул чей-то

бледный лик с черными, сросшимися на переносице бровями... И кто-то сразу закричал в

возке, отшатнулась от дверки прочь старушонка, началась там у них приглушенная возня, и

сквозь незадернутую полсть услышал князь Иван беззубое шипение:

– Нишкни, змеена!.. Сейчас ярыжного кликну, он те камень на шею да в воду. . в

мгновение ока...

Князь Иван наклонился было к дверке, чтобы разглядеть, что там творится такое, но

набежавшие из подворотни стрельцы стали колотить бердышами и по коням и по вознице,

даже мужику ярыжному перепало здесь заодно, и вся тройка рванулась вниз, с грохотом

пролетела каменный мост, понеслась посадами за кирпичные стены, за бревенчатые городни

царем Борисом ставленного Скородома.

Далеко за Скородомом, в поле пустом, ямщик придержал расскакавшихся в пару и мыле

коней и потер себе саднившую холку, взбухшую от стрельцовских ударов. И мужик ярыжиый

тоже поднес руку к боку, куда боднул его с размаху бердышом стрелец. В возке было тихо, и

кругом не было ни звука. Только колеса терлись о песок да где-то невидимо для глаз

насвистывала малиновка, должно быть, в раскидистой раките, над прибитым к дереву

образом Николы.

XXXI. ТЕРЕДЕРИ-ТЕРЕДЕРИ

Ямщика звали Микифорком, ярыжного – Яремой. Они сдружились поневоле, уже при

самом выезде из Курятных ворот, когда кулаки и бердыши стрельцов обрушились на

Микифорка, оглушили и Ярему, расчесали того и другого, не отличая ярыжного от возницы.

У обоих пыли теперь кости невесть за что, и оба стали по очереди бегать в придорожные

кабаки, ставленные в иных местах и здесь, по Дмитровской дороге.

В возке было по-прежнему тихо; замерла Аксенья в темном углу; похрапывала старица,

не замечая, что возок то и дело останавливается, топают куда-то в сторону обутые в лапти

ноги, и речи мужиков на козлах становятся после этого занозистее и живее.

– Ех, тередери-тередери, гужом тебе подавиться! – вскрикивал Микифорко, силясь

разобрать перепутавшиеся вожжи. – Я тебе скажу, друг: сдается так – дело тут не просто...

Ех, тередери-тередери!..

– Тередери да тередери, – откликнулся Ярема. – А чего не просто, ну-ка молви... Ась?

Вот те и тередери.

– Коли так, я тебе и скажу так, – выпустил Микифорко и вовсе вожжи из рук. – Хотят они

молодую в монастыре постричь приневолею, насильно. Чай, слыхал, вопила каково, как в

возок ее пихали?.. «Ах, постричися не хочу я...» Охти!..

– То так, Микифорко, – согласился Ярема. – Да я тебе скажу, только держись, гужом не

давись, наземь не падай.

Микифорко и впрямь вцепился рукою в облучок, уши навострил...

– Жила она, вишь, молода, в Кремле, как бы в пленении, – дыхнул Ярема Микифорку в

нос перегаром сивушным. – Жила ничего, да только невзлюбил ее тесть государев,

сандомирский воевода пан Юрий Мнишка. Ну, и приступил он к государю, чтобы сбыть,

значит, куда-нибудь подале. Тоже тут и Маринка приехала... латынской веры девка, одно

слово – ведьма, обернется хоть чем. Вот и очаровала она лютыми чарами нашего государя,

чтобы дал ей города в удел – Новгород Великий и город Псковский. И нам, выходит, русским

людям, добра от Маринки от Мнишки не ждать.

– Гужом подавиться! – вскричал Микифорко, потрясенный тем, что только что услышал.

– Вконец погибнуть нам теперь, православным христианам, от еретицы такой!

– Гужом ли подавиться, али от еретиков погибнуть, только христианской кончины нам не

будет, – молвил уныло Ярема. – Чего и ждать, коли и великий государь у нас чернокнижник!1

– Ой! – чуть не скатился Микифорко с козел под колеса. – Ой, Яремушко, статочное ли

дело – чернокнижник?

– Брел я утром по рынку промыслить на дорогу чего, – продолжал Ярема огорошивать

Микифорка своими чрезвычайными вестями. – Добрел до калашного ряда, а тут – знакомец

мой, Шуйских человек, Пятунькой кличут, И сказывал мне Пятунька этот: «Слыхал, говорит,

государь у нас, Димитрий Иванович, чернокнижник? Потому-де, что звездочетные книги

читал и астрономийского учения держится». И я ему на то: «Коли-де государь чернокнижник,

то чему верить!»

– Чему и верить! – согласился Микифорко и в предельном отчаянии размахнулся

кулаком, волочившиеся по земле вожжи зацепил. – Ех, тередери тебя, стой!

И Микифорко спрыгнул с козел, обежал вокруг возка и бросился к избе, над которой

мотался на высокой жерди сена клок. Но, на беду, проснулась тут старица на своем матраце,

сунула она голову в шапке за кожаную полсть, и засверкали у нее в глазах Микифоркины

пятки, выкручивавшие все дальше от возка, все ближе к избе. Старица завопила, клюкой

застучала:

– Окаянный пес! Али не наказано тебе было, чтобы не пьянчевал проездом! Ужо погоди!

Узнать тебе плетей за бражное воровство! И ярыжному с тобой... Оба вы воры.

Микифорко повернул обратно к возку, но тут из-за угла избяного, из-под тына дворового,

из кустов, ямок, даже из-под земли как будто, стали скакать какие-то калечки, безногие

поползни, прихрамывающие раскоряки, и с ними здоровые мужики с котомами и орясинами,

бродяги-пройдисветы. Накопилась их вмиг целая рать. Окружили они Микифорка,

подобрались и к возку, стали горланить:

– Гей, бояре, метай сюды рухлядь какую, нищей братье на пропитание! Знай выметывай,