Чтение онлайн

вот о боярах, о властвующих людях, написано после встречи с холщовыми колпаками:

Сеете землю гречою да рожью,

А бываете сыты кривдой и ложью...

Князь Иван потянулся к перу, чтобы сложить еще несколько строк о том, что узнал он от

пана Феликса и что увидел в последнее время собственным оком. Но на дворе загрохали

цепью псы, взлаялись непереносно, и князь Иван, высунувшись в окно, разглядел

1 Кунтуш – старинная польская длинная одежда с разрезными рукавами, которые откидывались на плечи.

2 Диким полем назывались обширные, преимущественно степные пространства к югу от Оки.

высоченного мужика, который проталкивался в приоткрытую Кузёмкой калитку. Хоть и лето

стояло, а на мужике был беличий тулуп, и бараний треух нахлобучен был у него на голове.

Да еще и ворот меховой мужик тот поднял, точно в лютую стужу. Конюх хватил его за

длинный рукав, болтавшийся чуть не до полы, но мужик выдернул из рук Кузёмки рукав свой

и на журавлиных ногах зашагал к хоромам.

«Пан!» – мелькнуло у князя Ивана, и он побежал на лестницу встречать долгожданного

гостя. А Кузёмка бросился было за мужиком вдогонку, но остановился посреди двора с

выпяленными от удивления глазами. Ведь князь молодой так и кинулся на крыльце мужику

тому на шею, стал целовать его дружелюбно и повел затем в хоромы как есть, в беличьем

тулупе и шапке бараньей.

Мужик, войдя в комнату к князю Ивану, скинул с себя и шапку и шубу, и перед сияющим

от радости князем предстал пан Феликс, разваренный, красный, мокрый от катившегося с

него в три ручья пота.

– Уф! – молвил только шляхтич и, опустившись на лавку, стал отдуваться и обмахиваться

взятой со стола книгой.

– Теперь тебе квасу, лучше нет холодного квасу, пане мой милый! – И князь Иван открыл

дверь и крикнул: – Гей, вы там, на сенях! Квасу мне нацедите!.. – И снова подошел к пану

Феликсу, сел с ним рядом, схватил его руки и опять вскочил: – Да что ж это я!.. Квасом ли

мне потчевать гостя дорогого!.. Гей вы, сенные!.. Вина мне подайте в петухе серебряном, да

караваю масленого, да зайца под взваром. Чего там у вас получше, несите мне сюда!

По дому пошел шум. Расскрипелись на приржавевших петлях двери по всем хоромам. Из

крестовой вышла Алена Васильевна и, волоча ноги, потащилась к сыну. Князь Иван издали

услышал стук ее костыля и бросился матери навстречу:

– Не ходи ко мне, матушка: там у меня иноземец сидит, государев начальный человек.

– Иноземец?! – Глаза Алены Васильевны сделались круглыми. – С нами крестная сила!

– Ничего, матушка, посидит и уйдет... Нужен он мне...

Из глаз Алены Васильевны покатились слезы.

– Я тебе, сынок, не указ. Был у тебя указчик – отец твой, государь мой свет, а его теперь

уж нет. – И она стала захлебываться в плаче.

– Да что ты, матушка!.. Посидит и уйдет... Не кто-нибудь – начальник он, капитан

государев...

– Да он же поганый! Вера-то у него же собацкая! И ладану не наберешься окуриваться

после него. В доселюшние времена, как и родилась, николи того не бывало – нехристей на

двор к себе пускать.

– Ах, матушка, ты не плачь же!.. Не гнать нам на улицу человека!.. Не кто-нибудь он!.. –

твердил князь Иван.

– Хоть я тебя родила на свет, – махнула зажатым в руке платком Алена Васильевна, – да

жить, видно, тебе теперь, сынок, по свойской воле. Чай, и жениться тебе давно приспела

пора. А я уйду, уйду душу свою спасать, на Горицы в монастырь уйду от мирской суеты и

докуки. Скажу тебе только... – И она завопила тут на весь голос: – Скажу тебе, сынок, бога

помни, отца своего помни! Авось русский ты человек – не иноземец поганый...

Плача и причитая, тяжело постукивая на ходу костылем, заковыляла она вперевалку

обратно в крестовую, где просиживала теперь по целым дням, с восхода до заката.

XXI. БЕСЕДА ПОТАЙНАЯ И ЗАДУШЕВНАЯ

Шляхтич наконец отдулся, отдышался, вытер пот с лица добытым из кармана платочком

и обратил взор свой к серебряному петуху, принесенному в покой сенною девушкою

Матренкою Белошейкой. Князь Иван стал разливать в серебряные чары золотистое питье, и

шляхтич, не дождавшись приглашения, промочил пересохшее горло первой чаркой, потом,

пожелав хозяину здоровья, втянул в себя вторую и только после третьей ткнул нос в большое

блюдо с масленым караваем.

– Доброе вино, князь ваша милость, – молвил он, заливая сладким напитком сдобное

тесто. – Доброе, ароматное и крепкое. И каравай превкусный. Сам пан царь, коли попробует

такой каравай, – ха! – еще попросит.

– Ну и кушай во здравие, пан Феликс. До чего рад я тебе, пане мой любый!.. Сколь долго

не видались с тобою! Сколько суббот-то прошло с той поры!

– А мне уже, князь, и на мысль пришло, что ты дорогу забыл к моему замку. Чего ж так:

с три года все ходил, да и на, – оставил?..

– Батюшка у меня помер, – вздохнул князь Иван. – Старый человек. Хоронили мы его,

потом пошли поминки, всякие заботы, всякая докука...

– Ай-яй-яй!.. – закачал головою шляхтич, поднял вверх очи и молвил: – Requiescat in

pace. – И объяснил: – Так это всегда говорится по-латински, а по-русски это будет: да

упокоится с миром. Ай-яй-яй!.. – И он приклонил петуха к чарке князя и наполнил его

сосудец прозрачным, слегка подправленным гвоздикою напитком. – Выпьем, княже Иване, за

вечный покой пана отца твоего, и то так и знай, как философы в книгах пишут: старый

помрет, молодой народится, на том и земля вся вертится.

Князь Иван выпил свою чарку и подумал: «Вишь ты, как у него ладно выходит! И

убиваться не надо. До чего он человек легкий! И всё у них так: пригнано одно к одному».