Чтение онлайн

потряс пан Феликс обе руки князя Ивана и на предлинных ногах своих зашагал по улице.

А князь Иван остался в легком опашне1 у приоткрытой калитки до тех пор, пока бараний

треух совсем не растаял в сыроватой бархатистой мгле.

XXII. ОДИНОЧЕСТВО

Обмахрилась в это лето под навесом красная княгинина колымага; на колесах порыжели

от ржавчины толстые ободья; куриным пометом измарана была вся кровелька возка. Мужики

дворовые, поплевав себе на руки, вцепились все сразу кто в подножку, кто в дышло, охнули,

крякнули, выкатили тяжелую повозку на двор, стали ладить ее и чинить, готовить в далекий

путь. До бездорожицы осенней должна была ехать в тот путь Алена Васильевна на Калязин,

на Кашин да на Бежецк, потом на Красный Холм и на Весьегонск. В Горицах над Шексною, в

монастырьке глухом, будет пострижена Алена Васильевна в монахини, а сын...

– Авось проживет он теперь и своим умом, – говаривала Алена Васильевна туркине

Булгачихе, сидевшей подле нее в крестовой на полу. – Умнее он, вишь, всех... По разуму себе

1 Опашень – старинная верхняя летняя одежда; носилась без пояса, «наопашь».

никого в версту не ставит... Охти!..

И старая княгиня брела из крестовой на задворки поглядеть, как наваливают на возы

разную кладь, как размещают там всякие припасы для дальней дороги и на монастырский

княгинин обиход.

Уже первые золотые пряди показались на березе в плакучих ее ветвях; уже и птица

лысуха не всхлипывала больше в камыше за Черторыем; над Москвою разгорались и гасли

стылые зори; белоснежные паутинки плыли серебряными струйками в синем воздухе целый

день. Но в крестовой у Алены Васильевны было, как всегда, темно. Бесчисленные огоньки

перед образами, казалось, бессильны были побороть этот вечный полумрак в углу, где,

потупив голову, стоял перед Аленой Васильевной князь Иван.

– Дожить тебе, сынок, до моих вот лет – великое море переплыть...

Алена Васильевна ворочалась на своей скамейке, постукивала костылем, черными

колкими глазами как будто пронизывала сына насквозь.

– Ох, что и непогоды на морюшке том!.. Ох, что и беды, ох, что и кручины!.. – Алена

Васильевна заплакала. – Только и прибежища на морюшке том – иконы святые, писание

божественное...

«Писания всякого много, – подумал князь Иван, – но не все божественно оно... – И

вспомнил пана Феликса. – Хватает и в писании том выдумок да басен».

– Мне-то, убогой, и слушать то писание, да не понять всего. А ты учен... Ох, думаю, не

через меру ли учен ты? От многого учения, слыхала я, все хитрости, все новые ереси... Есть у

нас уже такие, что и царский гнев им нипочем: бороды бреют и ус подстригают по

латынскому обычаю.

Князь Иван поднял голову, хотел было сказать что-то, но промолчал.

– Ну, поди, сынок, благословлю. Сколько дела было у меня в миру на веку моем, со всем,

думаю, управилась, да вот только тебя не женила. Ну, авось управишься и без меня. Я-то

теперь тебе не указ... Взрослый ты. А на свадьбу к тебе приволокусь, приволокусь ужо.

Сними-ка, сынок, вот с левого прясла богородицыны складенки.

Князь Иван потянулся, снял с крючка небольшой серебряный складень, подал его матери

и опустился перед ней на колени.

На другой день, чуть солнце взошло, выставил Кузёмка дубовую подворотню, и со двора

на улицу покатила вычиненная княгинина колымага, а за колымагой потянулся обоз,

нагруженный мешками, бочками, укладками, дворовыми девками, работными мужиками. В

Горицах будет жить Алена Васильевна не простою черничкою, а души ради спасения в

собственных хоромах, особым двором.

Князь Иван в седле, на белом отцовском бахмате1, проводил Алену Васильевну за Москву

до горы. Здесь княгиня вышла из колымаги, простилась с сыном, благословила его в

последний раз и вновь, вздыхая и кряхтя, полезла в возок, на перину, к туркине Булгачихе,

которую тоже увозила с собой. На перевале дороги остался всадник в цветной однорядке,

долго глядевший, как возы один за другим со скрипом ныряли в поросший калиною лог. Конь

под князем Иваном встряхивал головой, погромыхивал цепочками, бил копытом землю.

Князь Иван повернул его и пустил легкою рысью обратно, в ту сторону, где над густыми

садами и золочеными куполочками бабье лето раскинуло свой необозримый шатер.

Дома прошелся князь Иван по дворам и конюшням, но здесь все замерло в этот час в

послеобеденном сне. Приказчик, привезший несколько дней тому назад из переяславской

деревеньки овес и холсты, спал посреди двора на возу, укрывши голову от солнца холщовой

сумой. Конюх Кузёмка едва обрал княжеского бахмата, как повалился тут же, в конюшне, на

коробью с овсом. Тихо было и одиноко в хворостининском доме: ни кашля Андрея

Ивановича, ни оханья Алены Васильевны, ни шаркотни старой туркини.: Лишь флюгер

жестяной скрипнет невзначай, еле повернувшись на шпеньке своем железном, да время от

времени, расхлопавшись крыльями, петух пропоет. Так же тихо бывало и у дяди Семена,

когда он уезжал из дому, и князь Иван оставался один подле книжного ларя. А он-то, дядя

Семен: послали его воеводою в Васильсурск, пожил он там года с три и поехал теперь

1 Бахмат – лошадь татарской породы.

воеводствовать в Невосиль.

Князь Иван, скинув с себя однорядку, принялся шагать по комнате своей из угла в угол.

«Жить-то теперь с кем же мне? – думал он. – Людей подле нету вовсе... Только и отрады, что

словом коли перекинешься с паном тем замотайским, да и того ныне не достанешь. Что ж не

идет он? Ужель все недосуг?.. Наведаться, что ли, к нему?..» Князь Иван зевнул, перекрестил

по привычке рот, потер рукою напружившийся в морщинах лоб. «Ох, и скучно!.. Ох, и