Чтение онлайн

вечеру, когда, после ярмарки этой целодневной, остался наконец один.

«Татарка-чертовка, – завертелось у него в голове, – взялась пророчить, ну и напророчит

беду». И то: ляхи без денег не хотят воевать; бегут и казаки; пагуба, могила, злочестье!..

Вчера называли царем, Александром Македонским, а сегодня, говорят, только и крику в

лагере: «Самозванец, вор, Гришка Отрепьев!..» Ах ты, треклятье! Пусть уж кто – да не

Гришка! И с чего они взяли, что Гришка? Дался ж он им, Гришка! Вот же он тут, дьякон

Григорий, кому он не ведом! Ку-да там!.. Не верят, смеются... «Пусть, – кричат из-за саней, –

поморочит нахально свою бабку козу!»

Димитрий вскипел, топнул ногой, заметался по шатру... «Значит, и впрямь беда?.. Олюм,

как сказала татарка... татарка... Ах!..»

И он высунулся за шатер в ночь, во мрак:

– Гей, Хвалибог! Беги, сыщи мне ее! Где-нибудь она тут. Ко мне ее приведи!

Хвалибог долго слонялся по лагерю среди палаток и саней, потом бритая голова его

проглянула в шатер, в щель меж тяжелых бахромчатых полотнищ.

– Пошаловали ратные, государь, – молвил он растерянно. – Пристрелили из мушкетов...

Лежит теперь за последними санями... в окопе... мертвая...

Угли в жаровне почернели, погасли. Холод полз из степи по сыро-матёрой земле,

подползал под шатер, тянулся по рысьей шкуре, на которой валялись чеботки из красного

сафьяна, так и не убранные с утра Хвалибогом. Димитрий толкнул их носком сапога;

звякнули на них турецкие монетки, отдались в ушах Димитрия бездольем и волчьей тоской.

– «Привез не волчиху – кралю живую», – молвил он еле слышно, вспомнив слова

Хвалибога, и велел седлать лошадей.

В ту же ночь он с небольшой казачьей станицей отъехал от Добрынич к Путивлю.

IV. ПО РУКАМ

В Путивль к Димитрию без всякого его зова, сам собою, стал сбегаться из соседних

1 Самопал – ружье.

волостей голодный народ, ощетинившийся бердышами, рогатинами, косами, а то и просто

дрекольем. И пока Димитрий там наверху, в Городке, пировал либо шептался о чем-то со

своими казаками и поляками, у люда, набежавшего к городовым кирпичным стенам, уже

объявился свой воевода-атаман. Высокий, широкоплечий молодчик, холоп Новоуспенского

монастыря, по имени Бажен, по прозвищу Елка, он привел с собою целую рать монастырских

работников, разместившихся со своими секирами и квасоварными котлами на лугу под

Тайнинской башней. Посконная эта рать еще не видела государевых очей, но Баженка успел

пробраться наверх и ударил Димитрию челом двумя живыми лебедями. Хвалибог принял из

рук Бажена подарок, а щедрый царь отдарил молодого атамана золотою деньгой. Баженка

положил деньгу за щеку и сбежал с крутой насыпи обратно вниз.

В воскресенье после обедни выехал Димитрий со своими приближенными в поле,

которое разостлалось перед ним, как безмерное белое, чисто выстиранное полотнище. Рядом

с Димитрием ехал на соловом жеребце путивльский воевода Масальский-Рубец, а под

Димитрием легко выступал гнедой турецкий конь, украшенный бубенчатыми запястьями и

золотыми гремячими цепями. Собравшиеся под Путивлем мужики всем станом бросились к

новоявленному царевичу и окружили его плотною стеною. У некоторых в руках были

жалобы, писанные на чем пришлось – на лубе и бересте, и челобитчики совали их Димитрию

с великим криком.

– Пожалуй нас, государь, помилуй! Дерут с нас и на монастырское строение, и на свечи,

и на ладан...

– Погинули, государь, сироты твои вконец с женишками и детишками от взяток, налогов

и обид...

– Плати им с пашни и луга, с огорода и леса, с квасоварни и солодовни...

– Пожалована от тебя, великого государя, на Стародубье деревня Ковалева пану

Мошницкому в поместье. И тот Мошницкий пан приезжает на мое дворишко и меня из

дворишка выбивает, и грабит, и бесчестит, и от того неправедного ляха я, государь, вконец

погиб...

– Взял у меня тот боярин сынишка моего Петруньку в годуновский стан неволею...

– И с голодной поры хлебенка ржаного не ели, и хлебенка не дают; отощали мы,

государь, до полусмерти...

– Кто не говеет, того они плетьми, а которые не причащаются, тех они розгами тысячи

раз...

Под Димитрием дрожал его конь, оседая на задние ноги и неистово поглядывая на толпу,

нараставшую с каждым мигом.

– Покажи милость!.. – неслись к Димитрию хоры голосов, иззябших и протяжных от

неизбывной беды.

– Пожалуй нас, сирот!..

– Пити и ести...

– От стужи и голоду...

– Жжены и мучены...

– Потому что бьет нас не про дело, а без вины, занапрасно; и многих нас изувечил и глаза

подбил, у иных скулу переломил, на работу берет до свету, а с работы спускает после свету.

– Ох, и кнутья сыромятные, батоги неисчислимые!..

Но голоса эти все больше покрывались другими – зычными глотками горлопанов,

которые не плакались на беду свою, а кричали о ней перед государем и сбежавшимся

народом.

– Хватают нас годуновцы на пытку и мучат, и грабят, и бесчестят...

– Приезжают к нам в Комаринскую волость великими полками, нагло. И за крестьянами

с ножами гоняются и замахиваются.

– Взыскивают с нас людодёрцы всякие дани басурманским обычаем немилосердно.

Толпа уже приходила в исступление от боли и ярости. Задние напирали на передних.

Кулаки, узловатые и бурые, раздутые, как печные горшки, поднимались над обнаженными

головами, черными, серыми, плешивыми, колыхавшимися в непрерывном движении.

– Тут тебе и оброк и переоброк! – зло выкрикивал худой человечишко, ухватившийся

рукою за плетенную жемчугом кисть на шее Димитриева коня. – Тут тебе и пошлины всякие!