Чтение онлайн

Обсуждая за завтраком экскурсионную программу нашего пребывания в Гибралтаре, Вася высказался в том смысле, что от осмотра достопримечательностей этого британского доминиона он не ждет ничего хорошего… Эта сенсационная новость настолько нас ошарашила, что каждый из присутствующих за столом — кто с непроглоченным куском творожной ватрушки, кто с чашкой недопитого кофе в дрожащей руке, кто с поднесенной ко рту вилкой с ломтиком пахучей ветчины — так и замер в оцепенении, во все глаза уставившись на Васю. Однако ему было не до нас — ничтожных людишек, проявляющих в своем стремлении поскорее разобраться в причинах столь мрачной перспективы не живой, безыскусный интерес к сокровищнице чужой души, а лишь обывательскую жажду острых ощущений. С отсутствующим видом, полным внутреннего трагизма, он, как прирожденный оратор, буквально измывался над чувствами внимавших ему простолюдинов, выдерживая такую бесконечную паузу, продолжительность которой указывала на то, что высказанное им умозаключение является результатом серьезнейших раздумий на досуге, длившихся уж никак не меньше, чем сама пауза. Когда эффект его артистического молчания достиг своего апогея, он наконец снизошел к застывшему на наших лицах нетерпению, разрешив продолжить утреннюю трапезу следующим признанием:

— Всякое упоминание о протекторатной зависимости жгучей болью отзывается в моем сердце, вызывая горестные ассоциации с нашумевшими событиями в Иудее, случившимися почти два тысячелетия тому назад, когда она находилась под властным надзором Римской империи.

Понятно, что отпускать человека на берег в таком непотребном душевном состоянии — было бы в высшей степени безответственно, поэтому каждый из нас попытался утешить мнительного Васю. Мирыч, со свойственной ей сердобольностью, сказала, что не стоит уж так сильно отчаиваться и настраивать себя на худшее, глядишь — всё еще обойдется. Сидящая рядом с Васей Марина с нежной товарищеской теплотой положила ладонь поверх его руки и долгим проникновенным взглядом вперилась в мученическое Васино лицо. Наташа подозвала официантку и заказала для Васи еще одну ватрушку. Я в свою очередь посоветовал Васе перед высадкой на берег заскочить в бар «Лидо», где ему непременно окажут посильную помощь. Инга решила зайти с другого боку.

— Во всем ты стараешься усмотреть направленную против тебя злую силу, — говорила она, дожевывая бутерброд. — А ты относись к любому делу так, чтобы, не зацикливаясь на его негативной стороне, распознать в нем положительные свойства. Взять хотя бы тот же римский протекторат. Ведь ты своими страхами преждевременно испортил людям настроение. Я понимаю, если бы ты поделился своими тревогами на подходе к Италии. Это бы еще куда ни шло! Но при чем тут Гибралтар? И потом, не будь римского протектората, еще неизвестно, как бы у них там всё дальше сложилось и что было бы сейчас с христианством.

Васины страхи оживили в моей памяти короткий эпизод из той части одесской эпопеи, когда я уже перешагнул рубеж совершеннолетия и вышел из-под родительской опеки. Так я впервые оказался в Одессе, предоставленный самому себе. Должен сказать, что к тому времени во мне уже накопилась масса недостатков, одним из которых, распускавшимся бурным цветом прямо на глазах, была моя щепетильность. Я никому не хотел причинять никаких хлопот, обременять дополнительными заботами о себе. Поэтому, вместо того чтобы отправиться к кому-нибудь из своей многочисленной родни, я устроился истопником в пансионат вблизи Черноморки. Мое единственное условие сводилось к предоставлению койки. В тот сезон, по-видимому, в Одессе был жуткий дефицит на истопников, так что помимо койки я также получил дощатый сарайчик под эстрадной площадкой, служивший мне отдельными апартаментами, трехразовое питание по смете отдыхающего, график дежурств — сутки через двое и даже кое-какое материальное вспомоществование.

Одним из двух моих сменщиков и одновременно непосредственным начальником оказался здоровенный мужик, проживавший неподалеку от пансионата. Это был угрюмый, малоразговорчивый человек, постоянно чем-то озабоченный и всё время что-то бормочущий себе под нос. Наше общение носило сугубо официальный характер: смену сдал — смену принял. Заступив однажды на дежурство, я с изумлением случайно обнаружил пристроенный поверх парового котла железный лист размером примерно метр на метр, на котором в огромных количествах вперемешку были разбросаны хлебные корки, огрызки помидоров, яблок, яичный желток, полуобглоданные мясные и куриные кости и многое другое из нашего повседневного рациона питания. Заинтригованный таким скопищем съестного утиля, я мучился целые сутки, прежде чем меня посвятили в тайну его предназначения. И разгадка ее повергла меня в ужас.

Придя на следующий день на работу, мой начальник по кочегарному ремеслу сразу же поинтересовался забытым с прошлого раза противнем, — оказывается, именно он являлся хозяином этой бывшей в употреблении снеди. Конечно, за двое суток она прожарилась так, что сделалась твердой как камень. Когда он сбросил в угольную кучу почерневшие кусочки былых яств, я спросил — зачем ему это? Ответ его был выдержан в лучших традициях апокалипсической бредятины:

— Слухай сюды, сминыцик, — с явной неохотой начал он после долгой паузы. — Я тоби так скажу: жить в Одэси — всэ одно, що в лакированных шлепанцях ходыть по минному полю. Якщо нэ сегодни, то вуж завтра точно довбонэ, и шлепанци тоди вже нэ видрэмонтуеш. Тому, щоб пэрэжыты такэ горэ, трэба буты готовому до цийеи катаклизьмы — трэба маты що пойисты. Так я таки маю, у менэ е що йисты. Погреб вже затарыв, тэпэр до коморы пэрэхожу…

Основанная на страхе Васина мнительность, посеявшая в нем ростки предубеждения к Гибралтару, нашла кое-какое отражение и во мне. Гибралтар и впрямь произвел на меня двойственное впечатление.

С одной стороны, этот клочок узкой скалистой земли длиной всего лишь в пять километров, разделяющий Средиземное море и бухту Альхесирас, запомнился огромной сталактитовой пещерой Св. Михаила; обезьяньим питомником, где Мирыч с рук кормила свободно проживающих макак Сильванус; мысом Европы, откуда в погожий день можно разглядеть очертания африканского побережья. С другой стороны, в память врезались картинки, вылепленные из иного, более жизнестойкого материала, нежели ласкающие глаз красоты местной флоры и фауны. Их эмоциональный заряд изначально обладал большей энергетической силой, поэтому они гораздо прочнее осели в памяти, вытеснив со временем приятные, но лишенные ядреной жгучести воспоминания.

И тут, конечно, на первом месте стоит «Green Water». Этот английский «лосьон после бритья» был подарен мне Мирычем еще на заре нашего с ней романа. Всякий раз покупая мне новый лосьон, она, как бы давая понять, что уж кому, как не ей, лучше других женщин знать истинный то лк в мужчинах, говорила с ноткой самоуничижения: «Да-а, вот уж был лосьон так лосьон! А этот что? Так, разве что сослуживиц охмурять в обеденный перерыв! Ну что? На какое место поставим этот парфюм после „Green Water“?» — чей аромат, по ее мнению, служил эталоном мужского благообразия. Со временем этот английский освежитель морды лица, благо его поставка в Москву прекратилась столь же внезапно, как и началась, приобрел в наших с Мирычем отношениях новый, потаенный, поистине священный смысл, став таким же символом романтической влюбленности, как православие для князя Владимира и греческой царевны Анны.

И вот на берегу, не упуская из памяти полученную за завтраком информацию о том, что Гибралтар уже почти 300 лет влачит рабское существование под протекторатом Великобритании, — кстати сказать, вполне осознанное, судя по результатам последнего референдума, в ходе которого население Гибралтара камня на камне не оставило от притязаний Испании на этот стратегически важный объект морского судоходства, — а стало быть, служит рынком качественных английских товаров, Мирыч, как оглашенная, принялась метаться по магазинам, в истошных стенаниях упрашивая продавцов во что бы то ни стало отпустить ей символ романтической влюбленности — «Green Water». Но продавцы, смущенно улыбаясь и разводя руками, лепетали нечто такое, что преломлялось в ее сознании как неуместные попытки топорного заигрывания с нею, если продавцами были мужчины — и это-то как раз в тот момент, когда она вся обуреваема романтической влюбленностью! — или неуклюжие шутки продавщиц, пытающихся заговорить ей зубы, сослаться на то, что, мол, товар еще не завезли на базу, что это временные перебои с поставкой, и если она зайдет в следующем месяце, то… Короче, разницы с марьинским Мосторгом времен развитого социализма — никакой!

Тогда, сообразив, что «Green Water» никаким боком ей не обломится, Мирыч увлеклась другой навязчивой идеей. Теперь ей вздумалось порадовать меня футбольными тапочками. Надо сказать, что тапочки, как и прочая амуниция, относящаяся к футбольной экипировке, — это особая сфера наших с ней отношений. Футбольные тапочки символизировали собой такую же трудно достижимую в семейной жизни мечту о родстве душ и неистовой преданности жен делу своих мужей, какая изредка находит воплощение, скажем, в подвижническом поступке супруг декабристов, отправляющихся вслед за своими мужьями на поселение в Сибирь. Мирыч разделяла мое увлечение футболом во всех его аспектах, начиная с тактической схемы построения спартаковской атаки и кончая длиной шипа на бутсе Дель Пьеро. Поэтому словосочетание «футбольные тапочки» означало в ее устах не какой-нибудь там обыденный предмет спортивного инвентаря, предназначенный для заурядного пинания дурацкого мячика ногой, а имело поистине сакральный подтекст, в котором звучала старинная обрядовая мелодия духовного единения жен со своими мужьями. Где бы мы ни оказывались — в сельском ли магазине вблизи Весьегонска в день завоза туда товаров или в спортивном супермаркете в центре Будапешта, — она долго и подробно беседовала с продавцами на понятном только ей и им языке, разбирая с ними в деталях эффективность действия супинатора в момент отрыва стопы спортсмена от земли и строгость выбора дизайнером высоты подъема мыска. Когда та или иная модель после тщательного предварительного контроля удостаивалась всё же ее благосклонной оценки, она, несмотря на мои протесты, подзывала меня к себе — в то время как я давно уже успел разобраться во всем представленном ассортименте — и робко указывала на приглянувшуюся ей пару. Стараясь не выдать своего раздражения, я подходил к ней и в вежливой форме посылал… в секцию женского белья, ибо, объяснял я, выбранная ею модель никуда не годится, поскольку, во-первых, она не соответствует закруглением своего мыска овалу футбольного мяча, во-вторых, у нее слишком короткий язычок и, в-третьих, это вовсе не футбольные тапочки, а легкоатлетические кроссовки. Тогда Мирыч, испытывая некоторое замешательство, вкрадчиво говорила: «Может, примеришь вон ту пару», — указывая рукой на баскетбольные кеды…

Итак, Мирыч затащила меня в спортивный магазин, где по своему обыкновению тут же устремилась в распростертые объятия продавца, с самого утра дожидавшегося именно такую покупательницу, с которой можно было бы запросто, по-свойски обсудить во всех подробностях специфические особенности спортивной обуви. С первого же взгляда на прилавок я понял, что по тем или иным причинам дальнейшему осмотру может быть подвергнут лишь один образец, да и тот совсем не дешевый. Как только я пересчитал в уме его долларовую стоимость, мне сразу же стало неимоверно скучно и как-то даже одиноко, потому что Мирыч продолжала увлеченно беседовать с продавцом, совершенно запамятовав о моем существовании. Наконец они выбрали подходящие, с их точки зрения, тапочки и пригласили меня на примерку, на что я без обиняков ответил категорическим отказом. Тогда они в пять секунд нашли им замену. В той же обходительной манере я сказал, что видел эти тапочки в гробу вместе с продавцом. Умоляющий взгляд Мирыча, исполненный любовной грусти и материнской печали, будто говорил: «Да на тебя никак не угодишь, футболист ты хренов. Ну да ладно, еще не всё потеряно. Я тут приглядела еще одну пару». Близился момент истины.