Чтение онлайн

Итак, уповая на праздник во спасение души посредством чуда, я в одиночестве сидел в каюте и глядел внутрь себя. Выражаясь высоким штилем: в каюте средь пустынных волн сидел я, дум великих полн, и в пустоту глядел. Мирыч, которую хлебом не корми, только дай пообщаться с согражданами, отправилась с визитом к Николь. Я был один как перст, если не считать прикорнувшего где-то в тайниках моего сознания последовательного евроазиата. Но для него на сегодня выход заказан. Хорошего понемногу. «Пойти, что ли, выпить капитанского коктейля», — в сжатой форме мелькнула предвестницей спасения витиеватая мысль. Интересно — чем на сей раз решил нас побаловать капитан? Так, где тут у нас программка дня? Ага, вот она! И что же? «Bloody Mary» — 50 г водки, томатный сок, острая перечная приправа, соль. Ну что ж, как начало — вполне сойдет. Ба! А это что за рожа с костями? Так ведь это же веселый Роджер!.. Не понял… мы что — в плену у пиратов? Но вроде бы я не слышал никаких позывных тревоги — ни семи коротких гудков и одного протяжного, ни раздирающего душу крика капитана: «К оружию!», ни, на худой конец, отчаянного вопля боцмана: «Полундра — спасайся кто может!» Неужто нас полонили в ту единственную пору, когда мы более всего беззащитны и находимся в состоянии послеобеденной дремы? Так что же это получается — выходит, накрылась медным тазом «Кровавая Мэри»?!

Я в волнении начал искать глазами сигареты. «Стоп, — говорил я себе, — только без паники! Паника из-за недоставшихся 50 г водки на корабле, атакованном пиратами, несравненно хуже, чем геройское бесстрашие в дымину пьяного пассажира авиалайнера, захваченного террористами. Поэтому давай-ка спокойно проанализируй ситуацию». А ситуация такова: Мирыч до сих пор не вернулась. А должна бы! Значит: либо ее беседа с Николь протекает столь увлеченно, что они просто не обратили внимания на какой-то там заурядный флибустьерский набег, либо никакого набега и нет. Против первой версии и в пользу второй говорил тот факт, что три предыдущих брака Николь уже были разобраны нами по косточкам, а в четвертое замужество, которое еще могло бы послужить предметом обстоятельного разговора, причем настолько обстоятельного, что собеседницы могли просто-напросто проворонить, как между делом их пленили пираты, — вступить ей было пока что недосуг. Уж больно скоротечен круиз, да и всё у всех на виду. Следовательно, решил я, свободная от семейных обязательств Николь служит нам порукой тому, что мы не лопухнемся и в нужный момент сумеем отличить гражданскую свободу от пиратской кабалы. Тогда откуда же взялась эта ужасная рожа с костями? Я снова взял в руки программку дня.

И только тут до меня дошел подлинный смысл, скрытый в пиратской символике. Оказывается, нас оповещали о том, что сегодня вечером взамен чопорной степенности и благообразных манер от нас ждут разнузданного легкомыслия и безграничной веселости, потому что и ужин, и следующий за ним карнавал были призваны воскресить в нашей памяти славное прошлое вольнолюбивых морских разбойников. А что это есть, как не общий праздник, выстраданное чудо, по которому так тосковала моя душа, целый день блуждавшая по унылым закоулкам России! Один лишь перечень блюд пиратского ужина создавал праздничное настроение. Привожу его без купюр: бомженина, железобекон, мозги компостированные, скат электрический в песке (порциями по ПО и 220 V), сапогетти с тиной, торт с кремом для нормальной и жирной кожи, мазутная жидкость, напиток «одноглазый кашалот», шампанское с глушителем, морская вода в ассортименте и в конце — пожелание приятных ощущений в желудке.

Да, такое меню ко многому обязывало. И в первую очередь следовало позаботиться о соответствующем маскарадном наряде. Но что же у меня было под рукой? Врангелевские вельветовые джинсы, шелковые рубашки, строгий вечерний костюм, найковские шорты, белая и черная бабочки, легкие парусиновые брюки, белая фрачная сорочка… И что себе думает Мирыч в отношении моего гардероба? Ну совершенно надеть нечего! Хоть вообще на ужин не ходи! Меня охватило отчаяние.

Первой конструктивной мыслью было отправиться в ресторан в том виде, в каком я уже находился, то есть в плавках и шлепанцах на босу ногу. Ведь, собственно, именно в таком виде я и собирался преодолевать обуявшее меня уныние в баре «Лидо». Впрочем, по меньшей мере три фактора удерживали меня от принятия подобного решения. С одной стороны, его очевидная простота, сулившая мне непременную встречу с аналогичным образом разодетыми корсарами; с другой стороны, в ту минуту, когда я принял первоначальное решение, то есть тогда, когда я, подобно сахарному арбузу, привлекавшему своей сладостью назойливых ос, был окутан роем печальных мыслей, мне было не до того, чтобы раздумывать — в каком виде я появлюсь в баре «Лидо»; ну и наконец, тогда всеобщее веселье казалось мне бесплодной фантазией, в то время как сейчас — совсем другое дело.

Мой взгляд упал на постель, где были раскиданы Мирычины шмотки. «А почему бы и нет? — подумал я. — Броско, оригинально, в лучших буффонадных традициях мужского праздничного костюма для театральных капустников. С этой минуты можете называть меня Дафной».

Так, для начала немного макияжа — тушь, тонированный крем, румяна, помада. Уже неплохо. Далее. Верх… — без верха, середина и низ — пестренький сарафанчик. Чтобы предупредить кривотолки, будто бы данный наряд выдержан в чересчур уж скупом убранстве фасонов и красок летнего крестьянского облачения женщины, собирающейся на жнивье, и бесповоротно пресечь клеветнические измышления по поводу того, что русской женщине и надеть-то нечего в разгар страды или в период работы на гумне, — я натянул поверх сарафана — пусть теперь кто попробует усомниться! — французский лифчик. Но особо ценной находкой в моем одеянии служила скромная зеленая косыночка, перетянутая концами на затылке, с которой я связывал основные надежды, рассчитывая на то, что она придаст мне завершенный образ юной девушки, зеленеющей на краю несжатого поля подобно одинокой березке в степи.

Для большей убедительности созданного образа, так сказать в качестве последнего штриха, я нанесла под глаз темную мушку, мол, знай наших, я девушка непростая, и поди меня еще разгадай. Оставшись довольна собой, я взяла сигареты и зажигалку, и только тут обнаружила, что мне их некуда положить, — в моем крестьянском сарафане, предназначенном для жатвы и молотьбы, итальянский дизайнер не предусмотрел карманы. Тогда я засунула их в понапрасну пустующий лифчик, что плотно облегал мое грубое девичье тело, — по каждому предмету в отдельную чашечку. «Ну вот, — сказала я себе, — теперь и в ресторан не стыдно заявиться».

Ожидаемый с моим появлением в ресторане фурор я не произвела. Таких, как я, было полным-полно. «Да, пожалуй, заявиться не то что в плавках, даже без оных, — мало кого бы удивило». И вообще, кого здесь только не было! Естественно, доминировали пираты: в тельняшках, с платками на голове, с чернильными татуировками на руках, на правой — «Мой папа — капитан Флинт!», на левой — «Моя мама — добыча!» Рядом со мной на непонятно каким образом добытых костылях, с прижатой к бедру и перетянутой ремнем голенью, с надписью на свисавшей к груди картонке — «Подайте доллар бедному Сильверу», а на спине — «Сам пошел!» — хромал к своему штатному столику обездоленный пират, умудрившийся к тому же прихватить под мышку не бутафорский, а настоящий топор, похоже, внаглую спертый с пожарного палубного щита. Были и другие карнавальные маски: арабские шейхи с натянутыми на голову неизменными куфиями и четками в руках, туземцы в набедренных повязках с гирляндами ожерелий на шее, сказочные феи в полупрозрачных туниках с вплетенными в волосы разноцветными лентами, тевтонские рыцари, персонажи древнегреческого эпоса, ковбои в широкополых шляпах…

За нашим столом все уже были в сборе. Мирыч, благодаря умелым стараниям Николь, приняла облик одалиски, даря всем без исключения обворожительно загадочную улыбку, по определению призванную ласкать глаз и будоражить кровь только своему господину. Наташа, и без того внешне похожая на цыганку, выглядела еще более цыганистой, надев длинную цветастую юбку, три браслета на одну руку и заплетя в охапку смоляных волос алую розу. Скромная Марина, дерзко выказывая потаенные мечты, предстала в роли махровой банд ерши; она накинула на голые плечи весьма откровенный балахон, живо напоминавший пикантный пеньюар хозяйки матросского борделя в каких-нибудь темных клоаках Марселя. Инга, взбудораженная праздником и уже разлитым по бокалам вином, командовала парадом. Среди нас, девушек, она была самой крутой, настоящей оторвой, сорвиголовой. Будто только что отхватив солидный куш после очередного морского разбоя, она восседала за столом хозяйкой дармового угощения — в матросской тельняшке, с разрисованными на щеках изображениями ничем не пронзенного сердца, с торчавшим хвостиком волос на макушке и стянутой вокруг лба косынке, ниспадавшей на левое плечо. Вася… Ну что Вася? Вася, как всегда, был одет в серую рубашку с коротким рукавом, джинсы и кроссовки. Вне всякого сомнения его карнавальный наряд смело можно было отнести к числу наиболее неожиданных и эпатажных моделей в сегодняшней коллекции пиратских костюмов. В своем маскарадном платье он ярким пятном выделялся на бледном фоне участников костюмированного ужина, будучи столь же приметной фигурой, как украшенный цветком в петлице свадебного пиджака жених, что разыскивает на нудистском пляже из-под венца сбежавшую и затерявшуюся среди обнаженных тел невесту.

— У меня тост, — пиратским наскоком окончательно беря бразды правления в собственные руки, прокричала Инга.

Вася с подчеркнутой медлительностью и снисходительной улыбкой на лице наполнил ей бокал. Убедившись, что у всех налито, Инга нараспев сформулировала пожелания собравшимся цитатой из Роберта Стивенсона:

За ветер добычи, за ветер удачи!

Чтоб зажили мы веселей и богаче!

Соседний стол с моими приятелями тюменцами, разодетыми как на подбор — в посконную одежду представительниц прекрасного пола из Всесоюзного ансамбля «Березка», зычно подхватил произнесенный тост:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Послав друг другу наши девичьи приветы, все опорожнили бокалы. Кроме Васи, который ограничился лишь несколькими маленькими глотками. Брошенный им всему обществу вызов не остался незамеченным.

По простоте душевной всем и вся сочувствующая Марина, пребывавшая к тому же в ранге управительницы увеселительным заведением, в обязанности которой входили заботы по поддержанию хорошего настроения клиентов, с беспокойством обратилась к Васе:

— Васенька, скажи, что тебя так гложет?

Вася, самонадеянно посчитав, что смолчать — всё равно что проявить позорное малодушие, с обреченностью приговоренного к смерти арестанта вяло ответил:

— Уж не знаю, за какие такие заслуги вы расточаете столько похвалы пиратствующей нечисти. Можно подумать, что они какие-нибудь доблестные рыцари, а не свора разбойничьей шантрапы!

Постановка вопроса в такой плоскости оказалась для всех непредвиденной. Хотя, быть может, Инга была готова к подобному повороту разговора. С запальчивостью завзятой спорщицы она принялась отстаивать честь пиратского мундира: