Чтение онлайн

— Да, что и говорить, землица в наших краях — не дай бог каждому. Песок! — с грустью соглашается Толян и, застенчиво отведя взгляд в сторону, вкрадчиво добавляет: — У тебя там, Мишка, ничего не осталось?

Огорченный тем, что Толян так и не дослушал мои пояснения к настоящей главе, я встаю, подтягиваю на бедрах полотенце и иду к дому.

— Только ты уж это, — слышу за спиной я голос Толяна, — постарайся без «Амуретты». Ну ее к лешему — сироп один!

Осторожно, чтобы не расплескать, я выношу Толяну «Bad Mother» — водку без ликера. Непослушной рукой он принимает от меня стакан, медленно подносит его ко рту и, закатив глаза и вытянувшись в струнку, потихоньку выпивает. Уже через несколько минут взгляд его мутнеет, глаза заволакиваются туманом, тело обмякает. Он с виноватой улыбкой сползает с лавочки, здесь же, возле баньки, устраивается на травке и вскоре засыпает. Сон его глубок и спокоен, ибо Толяну нет нужды волноваться, что он, неровен час, проспит вечернюю дойку. Уж об этом как-нибудь позаботится Надя — супруга Толяна. Кстати, осеняет меня страшная догадка: а ведь Надя может появиться с минуты на минуту, и тогда, проклиная весь мой род, она разбудит Толяна отборными матюками, заставит его подняться и, понукая хворостиной, погонит доить скотину.

И покуда Надя еще не появилась, покуда она еще только высматривает в густом лозняке подходящий хлыст, я с трусливой поспешностью натягиваю штаны и постыдно покидаю Толяна, дабы перенестись в то место повествования, с какого начал сегодняшнее столь долгое и путаное отступление, — к воскресенью 26 марта. До избрания Президентом России В.В.П… остается еще 5 часов, то есть сейчас — 3 часа дня пополудни. Естественно, по местному времени. А поскольку время у нас всегда только местное, хотя, как утверждают некоторые эрудиты, за окном вовсю уже накатывается третье тысячелетие, — этот вечно отстающий механизм наших часов определенно нуждается в капитальном ремонте. Но кому же, скажите на милость, его ремонтировать, если сам мастер — плоть от плоти порождение нас самих, а его хронометр отстает так же, как и наши часы?!

— Откуда же тогда в тебе взялась вера в наше светлое демократическое завтра? — неожиданно услышал я голос моего недавнего партнера по лицедейству, с которым, как мне казалось, я уже урегулировал коллизию, связанную с раздвоением личности, слившись с ним в единое и неделимое целое.

— Ну это совсем просто, — мгновенно парирую я. — Моя вера — это явление того же порядка, что и вера телезрителей, отвечающих на вопрос кажущегося постоянно растерянным журналиста Максимова: «Верите ли вы в новую историческую хронологию по Фоменко?» Ну что мне стоит сказать — да, верю, доставив тем самым истинное наслаждение ведущему и вернув ему едва не утраченную собственную веру в людей, что в свою очередь готовы по первому зову уверовать и в новую хронологию, и в черта лысого. Убудет, что ли, от меня, тем более что культурно-образовательного ценза при ответе на этот вопрос никто не устанавливает, да и глупостями всякими не интересуется: «Верите?! Вот так да! А позвольте спросить — почему?» Да потому! Хочу и верю! И потом. Ведь сказал же поэт: «В Россию можно только верить…» Вот я и верю. Даже продолжаю на что-то слабо надеяться. А еще по-своему и любить… А что еще надо? Тем паче что ничего другого не остается.

Эх, кабы не короткое лето да не песок, небось взошли бы помидоры в парнике у нас в деревне, ну да авось всё еще переменится, и бабка Мирыч, вконец умаявшись — шутка ли! Задрамши подол, часами ползать на карачках в душной парилке, сымая набухшие алой спелостью помидоры, — оборотится однажды с прежней шаловливой улыбкой к дверце теплицы, а тут, глядишь, и я, дед Щукарь, лихо заломив картуз набекрень и запалив самокрутку, как раз с завалинки подоспею…

В лучах предзакатного солнца мы мерно брели узкими улочками старого города в направлении порта, влекомые вновь и вновь возникающей с каждым поворотом дороги зрительной галлюцинацией открывающейся перед нами морской панорамы с видом на белый теплоход под трехцветным стягом. Насколько я знаю, существование подобных фантомов — нередкая вещь в здешних краях. Местные жители, вдоволь натерпевшись от франко-испанских колонизаторов, целыми толпами подались в свое время бедуинами в пустыню, но там, мучимые не столько жаждой, сколько неотвязными миражами оазисов, они от такой непрухи принялись грязными словами поносить свою кочевую жизнь и, в конце концов, почти поголовно осели в близлежащих городах, где такие видения посещали их гораздо реже. Поэтому мы пришли к заключению: хватит гоняться за постоянно исчезающими призраками, довольно ненужной погони за иллюзиями, пора обратиться к научным методам поиска истины. И начать этот поиск мы решили с покупки полкило маслин.

Так неторопливо ступая по мостовым древней Медины, ориентируясь на местности в строгом соответствии с научными методами познания окружающего мира, мы направлялись в ту сторону, откуда едва уловимыми миазмами описанного выше коктейля доносился подхваченный слабым дуновением берегового бриза неповторимый запах Родины. Мирыч то и дело непринужденно запускала руку в бумажный пакетик, отправляя в рот одну маслинку за другой. Каждую съеденную маслинку она сопровождала возгласом одобрения, в котором я улавливал не только восхищение этими изумительными плодами, не просто удовольствие от тривиальной обжираловки маслинами, но, несмотря на избранный нами строго научный подход к установлению своего местонахождения во времени и пространстве, еще и волнующий отголосок чего-то более возвышенного, вечного, — отзвук, напоминающий собой хвалебное песнопение. Глядя на ее умиротворенное лицо, «зеленеющее как маслина в доме Божьем», я догадался, что это был отзвук Священного Писания, в котором вечнозеленое масличное дерево почитается символом неизменного благочестия и Божьего благословения.

В отличие от Мирыча, я к маслинам совершенно равнодушен, даже не помню их вкуса, и когда они попадаются мне в каком-нибудь блюде, хоть в той же обожаемой мною мясной сборной солянке, я оставляю их без всякого внимания.

И, наверное, зря, потому что, испортив когда-то вкус оскоминой от дикой маслины, я продолжаю с упорством язычника поклоняться атеистическому просвещенному разуму, вместо того чтобы развивать в себе вкус к культивированной маслине, являющейся аллегорией истинной веры, уповая на которую только и можно примириться с неподвластной здравому пониманию шалой российской жизнью.

Но в этот раз маслины и впрямь оказались какими-то особенными: величиной с крупную сливу, мясистые, до того черные, что по сравнению с ними даже самый смуглый бербер выглядел всего лишь кудрявым бледнолицым. Да что там бербер! Куда важнее было то, что наше демократическое завтра, еще совсем недавно расцвеченное мною исключительно черными красками, сейчас, на фоне этих иссиня-черных как смоль, жирных марокканских маслин, представало чуть ли не белым лебедем надежды, грациозно выгнувшим свою длинную шею в сторону садящегося на запад солнца.

Впереди, под навесом, показался цветочный базар. Его хозяин, по-домашнему вольготно располагаясь в мягком кресле, отдыхал в тени навеса, пребывая в той мечтательной полудреме, которая в странах с жарким климатом призвана сопутствовать послеобеденной сиесте. Не давая ему опомниться, Мирыч штурмовала цветочный развал на манер хищного корсара, берущего на абордаж зазевавшегося негоцианта. Хозяин базара нервно пробудился ото сна и принялся с неподдельным любопытством разглядывать заезжую покупательницу, не пытаясь даже скрыть своего глубокого сочувствия к болезненной бледности ее европейского лица, хотя, на мой взгляд, Мирыч загорела настолько, что вполне сошла бы в Москве за креолку. Как я уже говорил, языковых барьеров для нее не существует ни в Европе, ни тем более в Африке. Да и вообще, язык для нее — не главное и уж, конечно, не последнее средство общения, особенно в Африке, где всё местное население воспринималось ею как один большой детский сад — дошкольная обитель несмышленых смугленьких ребятишек, переговаривающихся промеж себя посредством жестов, выразительных ужимок, надувания щечек, выпячивания губок, закатывания глазок, причмокивания язычком. Отыскав в огромной массе ярких на длинных ножках цветов что-то похожее на незабудки, она подкатила к продавцу, и спустя минуту они уже болтали между собой с таким оживлением, с такой торопливостью, словно их терзала единственная незадача на свете — предстоящий через час отход судна, отчего они вынуждены были выражать взаимное расположение впопыхах, на лету, скороговоркой, глотая окончание фраз и беспардонно перебивая друг друга. Как много хотелось сказать каждому из них! Мне даже показалось, что Мирыч полезла в сумочку не за деньгами, а чтобы черкнуть свой московский адресок, мол, будешь проездом — заходи, договорим до конца, а то как-то не по-людски получается, всё на ходу, в спешке, мимолетом.

Я окликнул Мирыча, показав ей на часы. Она подошла к краю навеса и оказалась как раз в том месте, где пролегала граница между светом и тенью: ее златокудрую головку окутывал плотный покров темноты, которому всё же неподвластно было скрыть проступавшую лучезарную улыбку наивной непосредственности; вся же остальная часть тела — от шеи до ног — находилась на ярком свету, будучи выставленной напоказ перед всей африканской общественностью. Одна лишь просьба к местным парням — руками не трогать!

И тут меня будто током поразил увиденный мною образ. «Вот она, — пронеслось у меня в голове, — прекрасная иллюстрация загадочной русской натуры, в которой так мило соседствуют темень разума и свет души! Если, конечно, последняя располагается где-то на уровне сердца».

Ровно в 6 часов вечера наш белоснежный лайнер отошел от причала Касабланки. Через 10 минут после отхода судна за горизонтом скрылось солнце. Подсвеченные десятками прожекторов, купола мечети Хасана II зеленели в сумерках наступающего вечера цветом дикой маслины. Это величественное благолепие и умиляло, и беспокоило меня одновременно. Ведь откушав по Божьей милости за один присест полкило культивированных маслин и приобщившись тем самым через привитие к истинной маслине — Христу — к истинным членам Церкви Христовой, Мирыч в своем благодарении Ему, в своем песнопении — «Аллилуйя!» — зашла слишком далеко. Настолько далеко, что у нее могло схватить живот! Конечно, я отдаю себе отчет в том, что подобная реплика только поспешествует мне отыскать на собственную задницу массу ненужных приключений: анафему, джихад, карающий меч Гедеона и прочие неприятности. Но даже справедливое осуждение из уст самого папы римского я перенесу с большим мужеством и самообладанием, чем пришедшее ко мне по корабельной радиотрансляционной сети известие о том, что у Мирыча случилось расстройство желудка. Так что пойду-ка я проведаю ее.