Чтение онлайн

Во время одного из чаепитий Эсфирь Соломоновна поведала мне, что во время войны (второй мировой) НИИ неврологии был эвакуирован в уральский городок Кисегач. Там же оказался и НИИ им. П.П.Бурденко. Таким образом, появилась возможность объединить усилия ведущих специалистов в области нейропсихологии. Сам бог велел сделать это, так как из-за войны было огромное количество пулевых черепных ранений. Можно сказать, что операции по извлечению пуль и осколков из мозга служили одновременно изучению работы человеческого мозга. Раненые были молодые люди со здоровым до поражения мозгом. Это было важно научной точки зрения.

Существует термин вивисекция, или живосечение (от латинского vivus – живой и sectio – рассекание). Он обозначает проведение хирургических операций на живом существе с целью исследования функций организма. А тут – не животные, а люди. Великий Иван Петрович Павлов писал: «Когда я приступаю к опыту, связанному в конце с гибелью животного, я испытываю тяжёлое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь, что являюсь палачом живого существа. Когда я режу, разрушаю живое животное, я глушу в себе едкий упрёк, что грубой, невежественной рукой ломаю невыразимо художественный механизм. Но переношу это в интересах истины, для пользы людям. А меня, мою вивисекционную деятельность предлагают поставить под чей-то постоянный контроль. Вместе с тем истребление и, конечно, мучение животных только ради удовольствия и удовлетворения множества пустых прихотей остаются без должного внимания».

Эсфирь Соломоновна работала в Кисегаче бок о бок с А.Р. Лурией. Их совместные исследования позволили существенно продвинуть и уточнить представления о функциональной специализации различных структур мозга. Результатами работы этих ученых, полученными во время военных лет, мы пользуемся до сих пор, они были добыты в труднейшие годы жизни страны.

Эсфирь Соломоновна не преминула рассказать мне и о том, каким образом приходилось иногда проводить диагностику между истинным параличом и истерическим. Дело в том, что некоторые бойцы, которых выписывали из госпиталя после ранения и посылали на фронт, испытывали сильное чувство страха. Они неосознанно искали способ уклониться от этого. Некоторые находили его в том, что «придумывали» себе паралич, причем, как правило, сами верили, что он у них есть. Каков этот паралич, они имели возможность наблюдать у больных, которых в госпитале было немало. Такое явление, в отличие от симуляции, называется аггравацией. Подражание араличам (гемипарезам рук или ног) было у бойцов настолько искусным, что диагностически «вычислить» их было непросто. Иногда приходилось прибегать к экстремальным мерам. «А ну, вставай быстро и иди!», – командовал кто-нибудь из врачей, наставив на агграванта пистолет. Понятно, что таких ситуаций истерический паралич не выдерживал, а военная ситуация позволяла многое.

Лаборатория психологии Института неврологии, хоть и размещалась в одной комнате, очень скромно обставленной, была для меня первым настоящим воплощением научной и практической афазиологии. Работающие там люди и творческая атмосфера по-настоящему захватывали, увлекали. Сотрудниками лаборатории в то время были:

Марианна Константиновна Шохор-Троцкая (позже, в замужестве Бурлакова). Марианна – логопед и младший научный сотрудник восстановительного отделения Института, кандидат наук. Отделением руководила профессор Лариса Гавриловна Столярова, которая внесла существенный вклад в афазиологию как невролог. В соавторстве с Эсфирью Соломоновной, Столярова дала объяснение тому, почему при очагах поражения в височной области мозга кровоток восстанавливается быстрее, чем при поражениях в других зонах. Говоря в двух словах, все дело в обилии коллатералей, участвующих в снабжении висков. Бейн очень ценила Марианну, дорожила ею. И не удивительно: Шохор-Троцкая была настоящей подвижницей. Любила и ценила свою профессию самозабвенно. Не считаясь со временем и затратой сил, она полностью отдавалась работе. Надо сказать, что при её состоянии здоровья (тучность вследствие рано развившегося сахарного диабета) это было подвигом. Марианна всегда проявляла креативность в выборе методов работы. Многие из созданных ею методик нашли отражение в широко используемых пособиях, а теоретические осмысления – в монографиях. Шохор-Троцкая к тому же была известным и ценимым студентами вузовским преподавателем. И еще одно: не знаю точно, но она была в каком отдаленном родстве с Львом Николаевичем Толстым. Одним из свидетельств этого было большое количество старинных книг в её доме. Теперь Марианны нет на этом свете, светлая память ей!

Нейропсихолог Владимир Волков. Грамотный, умный специалист, кончивший психфак МГУ. Он был довольно неряшлив внешне, несколько чудаковат в плане поведения. Например, он мог на ученом совете встать и сказать, что всё, что говорилось там, чепуха. Причем, делал он это совершенно спокойно, беззлобно, с иронической усмешкой на устах. Ко мне он имел некий романтический интерес, который я предпочла «не заметить», поэтому наши отношения были исключительно коллегиально-дружескими. Володя (не помню отчества, кажется, Николаевич) был умным, опытным специалистом и много дал мне в плане профессионального роста. Некоторые из его фраз «сработали» не сразу, а вспомнились и осмыслились позже. Например, он однажды сказал, что при поражении, ограниченном третичными полями речевой коры (третичные поля отвечают за оперирование различного рода символами), афазии возникнуть не может. Третичные поля, резюмировал Волков, это поля мышления, а при афазии разрушается не оно. Страдает речь, в осуществлении которой участвуют разные по функциональной иерархии участки мозга. Очаговое поражение на уровне третичных полей вообще не может дать серьезных выпадений в речи, так как в этом случае возникают мощные процессы компенсации. Ведь третичные поля связаны «живыми» ассоциациями, их продукция не штампована, поэтому третичная кора мозга высокопластична. Этот урок всплыл в моей памяти совсем недавно, при написании последней монографии, сыграв важную роль в трактовке «загадок» афазии.

Нейропсихолог Игорь Власенко. Игорь тоже выпускник МГУ. Красивый, умный, сдержанный, привлекательный внешне. Словами Игорь не бросался, если говорил, то исключительно по делу, конкретно и обдуманно. Впоследствии он стал успешным заместителем директора НИИ дефектологии на Погодинке, что представляется совершенно закономерным.

Майя Лубенская. Логопед. Умница-разумница с доброй и, я бы сказала, щедрой душой. Она прекрасно работала с больными, грамотно и энергетично, буквально вытягивая из них речь. Майечка любила осмыслять разные феномены и охотно делилась своими соображениями. Однажды она поняла, что распад как отдельного элемента речи (звука, слова), так и серии этих элементов значим не только в экспрессивной речи (говорении), но и в восприятии речи на слух. «Ты понимаешь, – восторженно восклицала она, – сенсорная афазия тоже делится на афферентную и эфферентную. Это же так логично». Конечно, такое деление сенсорной афазии весьма условно, но привлечение внимания к различиям видов слухового восприятия весьма ценно.

Елена Пильщикова. Логопед. Классическая русская красавица и при этом совершенно не выставляющая эту красоту напоказ, возможно, даже не придающая ей значения. Грамотный специалист, добрейший, доброжелательный человек, Лена добивалась успехов в работе не только мастерством, но и тем, что больные ею восхищались, влюблялись в нее (и, я уверена, влюбляются до сих пор). Лена писала кандидатскую диссертацию по литеральным парафазиям, но смерть Эсфири Соломоновны и дела семейные не позволили ее закончить. Жаль!

Марина Бограш. Логопед. Она присоединилась к коллективу лаборатории уже после того, как в нее пришла я. Дело было так. Эсфирь Соломоновна хотела, чтобы я была зачислена в штат института и пошла с этим предложением на прием к академику Евгению Владимировичу Шмидту, который был тогда директором Института. Шмид – выдающийся ученый, пионер в области исследований патологии магистральных артерий головы, в выявлении причин нарушений мозгового кровообращения. Его монография «Стеноз и тромбоз сонных артерий и нарушения мозгового кровообращения» – настольная книга не одного поколения неврологов. Шмидт уважал и ценил профессора Бейн, но при всей солидности своего положения он был бессилен против некоторых указаний свыше. Как выяснилось потом, ему прислали для зачисления на вакантную ставку в лабораторию молодого специалиста Марину Бограш. Он вынужден был зачислить ее, а, следовательно, отказать Эсфири Соломоновне в просьбе обо мне. Я, дожидавшаяся результата визита в приемной, увидела, что лицо Эсфири Соломоновны, когда она вышла из кабинета директора, было багровым от расстройства и неловкости передо мной. Я стала ее утешать, говорить, что это не жизненно важно, и уверять, что и дальше буду работать как волонтер. Так оно еще некоторое время и было. Но об этом потом. Несмотря на случайное пересечение наших путей, у нас с Мариной были прекрасные отношения. Я прекрасно понимала, что в сложившейся ситуации не было ничего личного. Веселая, смешливая, острая на язычок, с очень живым, всё быстро впитывающим умом, она стала всеобщей любимицей. К числу памятных шутливых её замечаний относятся, в частности, следующие. Проследив взглядом за идущей по коридору Эсфирью Соломоновной, Мариночка, хитро улыбаясь, заметила: «А у Фирочки вполне хорошие ножки, засмотреться можно». Или вдруг заметив, что у кого-то не совсем чисто под ногтями, смеясь замечала: «Пора мыть голову!». Марина умерла совсем молодой, только-только выйдя замуж, от неоперабельной опухоли мозга. Эта трагедия потрясла нас всех, а Эсфирь Соломоновна сказала на похоронах: «Как это несправедливо, умереть должна была я, а не ты!».

Свой кабинет появился у меня неожиданно для меня самой и вот как. На одном из семинаров у Э.С. Бейн доклад делала я. Темой сообщения был опыт восстановительной работы с больными с афазией во Франции. Интерес к теме совершенно естественен, так как родоначальником афазиологии был француз Поль Брока. Я сделала реферат доступных работ со времен Брока до актуальных на тот момент авторов 70-х годов (Лермитт, Омбредан, Аллажуанин).

Помогал мне в этом мой муж Аркадий Визель, который был настоящим полиглотом, то есть мог читать на многих языках. В Ленинской библиотеке мы находили интересующие нас работы и вместе штудировали. С разговорной речью у Аркадия дело обстояло похуже (из-за отсутствия разговорной практики), так как он, работая в режимном институте, был невыездным. Тем не менее, на бытовом уровне Аркадий без особого труда объяснялся на пяти-шести языках. Интересно, что приезжая в какую-нибудь республику внутри СССР, например, в Литву, он через неделю мог общаться с литовцами. Для этого ему требовался словарь, прослушивание радио, местные газеты и журналы.

Аркадий был необычайно одарен лингвистически, поэтому моя профессия его очень интересовала. Он даже жалел, что работает не у нас, а в НИИ Связи по проблеме полупроводниковых СВЧ устройств. «Когда я поступал в институт, – объяснял он, – считалось позорным умственно полноценному юноше идти на гуманитарный факультет. Вот я и пошел туда, куда поступал мой лучший друг». Надо сказать, что применение своему полиглотству он нашел и в рамках своей профессии. Работая в Институте Связи, он постоянно составлял рефераты с обзором состояния дел в разных странах, по профилю своей работы.

Но вернусь к моему докладу. Познакомившись с рядом латинских терминов, которые использовались в проработанных статьях, я решила употреблять их, не переводя на русский. Это придавало сообщению большую солидность и возымело действие, т. е. произвело на присутствующих ожидаемое впечатление. Доклад выглядел солидно.

В этот день на семинаре присутствовал только что приехавший из Ленинграда (тогда этот город назывался так) Виктор Маркович Шкловский. Целью приезда было создание в Москве специализированной сети по оказанию помощи больным с патологией речи в результате перенесенного инсульта или же черепно-мозговой травмы (что он, как известно, и осуществил). Видимо, и он оценил мои старания в подготовке доклада, поскольку сразу же по окончании семинара пригласил работать в одном из реабилитационных кабинетов, которые открывались в Москве. Благодаря его инициативе и активности открывалась специализированная сеть кабинетов, где велось восстановление речи у афазиков. К тому же, Шкловский предложил помогать в создании нового Центра патологии речи. Я с радостью согласилась. Конечно, не вполне представляя, с какими столкнусь сложностями, причем самого разного характера.