Чтение онлайн

Я активно помогала в составлении документов, присутствовала на приемах в Главном Управлении Здравоохранения Москвы (ГУЗМ) в кабинете начальника отдела специализированной помощи Константина Васильевича Мошкова. Он был настроен крайне доброжелательно и всячески содействовал созданию сети и Центра по оказанию помощи больным с патологией речи. Через некоторое время Мошков стал главным врачом Центра и, как опытный руководитель, сделал очень много хорошего. Обстоятельства сложились так, что мы сдружились и общались семьями. Мне довелось тесно сотрудничать с Константином Васильевичем, это было очень интересно.

В тот период моей профессиональной жизни моё трудоустройство зависело исключительно от Шкловского. Несмотря на мои старания и, как смею надеяться, реальный вклад в организацию Центра и специализированной сети, Виктор Маркович, по не вполне мне понятным до сих пор причинам, не направил меня ни в одну из неврологических клиник, куда имели счастье попасть другие специалисты.

На мою долю выпал кабинет в районной поликлинике № 112. Скажу без ложной скромности, что большая часть специалистов из тех, кто попал в клиники, не имели такой подготовки, как я, не прошли школу НИИ неврологии с такими тесными контактами с Э.С.Бейн. Утешало то, что поликлиника находилась в самом Центре Москвы, на улице Большая Бронная.

Мне выделили отдельный кабинет и дали в помощь медсестру Анну Ефимовну Сальман, которая оказалась моим добрым ангелом. Она была существенно старше меня и имела опыт работы секретарем главного врача этой поликлиники. А главврачом была некая Вардо Михайловна (странно, но её типично грузинской фамилии я не помню), – красавица, с гордой осанкой. Поговаривали, что она была в фаворе у Сталина по женской части, но мало ли что говорят? Разве что было подозрительным, почему Вардо Михайловна с мужем жили в квартире Мейерхольда, с полностью сохранившейся меблировкой и прочими аксессуарами, которые были там при жизни этого выдающегося актера и режиссера. Это мне довелось увидеть своими глазами, когда я, по просьбе Вардо, приходила к её мужу, перенесшему инсульт с нарушением речи.

Мы с Анной Ефимовной сразу же расположились друг к другу, а впоследствии не только сдружились, но и буквально сроднились. Анна Ефимовна хорошо знала контингент района, она активно взялась за дело, подбирая мне пациентов, и весьма преуспела в этом. Больных мне более чем хватало, энтузиазма тоже. Поликлиника так поликлиника, – решила я, и старалась во всю. Моя увлеченность, видимо, была заразительной, поскольку Анна Ефимовна тоже не на шутку увлеклась. Вдвоем мы буквально творили чудеса. Врачи поликлиники, которые поначалу весьма иронически отнеслись к моему появлению, вскоре серьезно заинтересовались и признали, что такой специалист и такой кабинет нужен и даже необходим. Я регулярно выступала на поликлинических конференциях, мы с Анной Ефимовной демонстрировали больных. Как правило, это было не только полезно, но и эффектно.

Анна Ефимовна выкапывала очень интересных пациентов. Они буквально «прикипали» к нам душой и телом. Закончить восстановительный курс со многими из них было делом просто нереальным, т. к. всеми правдами и неправдами они снова и снова приходили к нам. Помню, однажды Анна Ефимовна привела некого Еропкина, перенесшего инсульт и имеющего грубые нарушения речи. Он оказался тем самым актером немого кино, который произнес знаменитую фразу в одном из первых звуковых фильмов: «Еропкин на проводе!». Этот самый Еропкин в один прекрасный день возомнил, что в Ботаническом саду увидел мою маму. «Она такая красивая, – докладывал он, подбирая и путая слова, дополняя их по-актерски выразительными жестами, – в изящной шляпке и перчатках».

Это было не так: моя мама не гуляла там, у нее не было на это времени. Однако разочаровывать его не хотелось, и мы поддерживали игру. Поскольку бесконечно это продолжаться не могло, пришлось временно «переселить» маму в другой город к родственникам.

Другой яркой пациенткой была Клавдия Александровна Карсова – пианистка, тонкий, интеллигентный человек. У неё не было грубых речевых расстройств, но в результате перенесенного инсульта появился редкий акцент, напоминающий иностранный. Так бывает, когда неполноценно функционирующим оказывается правое полушарие мозга. Клавдия Александровна приходила и жаловалась, выговаривая слова со своим акцентом: «Сделайте что-нибудь, я не хочу быть иностранкой, я русская женщина. Меня в очереди пропускают, говорят, ты не наша, иди, что ты будешь тут стоять, у вас, небось такого не бывает. Я не хочу так, я наша, наша!.. Я буду в очереди».

Помнится еще один яркий эпизод. Молодой человек из Армении, который так страдал от потери речи и жаждал, чтобы она вернулась, что приходил на наши встречи задолго до назначенного времени. В один из дней он был по расписанию первым. Конечно, он пришел раньше и прохаживался у входа в поликлинику. Я быстрым шагом шла на работу. На мне было красивое вязаное пальто, туфельки на каблуке, прическу я всегда старалась держать в порядке. Увидев меня, Ашот вдруг на всю улицу громким голосом, которого я у него раньше не слышала, со всем своим кавказским темпераментом воскликнул: «Вай-вай, царыца!» И сам испугался от неожиданности. С тех пор он меня называл только царыца.

Чтобы профессионально расти, я и некоторые из тех специалистов, которые вошли в команду Шкловского, посещали лекции по нейропсихологии в МГУ. Официальное разрешение было получено Шкловским, спасибо ему. Читали лекции виднейшие преподаватели, корифеи.

Александр Романович Лурия – ученый, основавший новую область знаний, без которой современное учение о мозге просто немыслимо. Им разработаны теория локализации высших психических функций, которой все мы с благодарностью постоянно пользуемся. А.Р. Лурии принадлежат классические работы в области дефектологии, в разных направлениях психологии, в частности, таких важных для нас, как мышление и память, в области историко-культурологических проблем и во многих, многих других разделах науки.

Лурия являлся зарубежным членом Национальной академии наук США, Американской Академии искусств, а также почетным членом ряда зарубежных психологических обществ (британского, французского, швейцарского, испанского и др.). Он был почетным доктором ряда университетов.

Эту преамбулу о том, что и так всем известно, я все же сочла необходимой. Слишком уж крупная фигура заявлена как объект этой беседы. И всё же основное, о чем я хотела бы рассказать, это мои личные впечатления об этом ученом, хотя и не слишком объемные. Кстати, относительно фамилии Лурия. Склоняется ли она? В литературе, как правило, фамилия Лурия используется в несклоняемом варианте. На мой вопрос, адресованный к профессиональным лингвистам высокого уровня, они неизменно отвечают: «Она склоняется! Лурия ведь не грузин». Я стала склонять. Потом всё же покопалась в интернете: ничего определенного, пишут, что вопрос запутанный, в одних случаях она склоняется, в других нет, нужны данные генеалогического дерева, т. е. откуда пришла фамилия. Так что, не знаю… но продолжаю склонять.

Впервые Александра Романовича я увидела и услышала на лекциях в НИИ неврологии, затем в МГУ и в других местах. Разумеется, как и все, я была в полном восторге. Лурия был прекрасным лектором. Мало того, что всё, что он говорил, оказывалась необходимым, как воздух. Заражала и захлестывала его эмоциональность, умение вовремя пошутить, вовремя сделать необходимые акценты.

Эсфирь Соломоновна, спасибо ей огромное, наделила меня важной миссией. Мне доверили подбирать больных для разбора и демонстрации самому Лурии! Надо ли говорить, какой важности я была преисполнены и как старалась оправдать доверие! Когда я согласовывала с Лурией результаты своего выбора, он был чрезвычайно вежлив, всегда называл меня не иначе как Танечка. Потом я узнала, что такие уменьшительно-ласкательные обращения были ему свойственны вообще. Так, и Любовь Семеновна Цветкова, и Елена Николаевна Винарская, которые тесно сотрудничали с ним долгое время, говорили мне, что в его устах они всегда были Любочка и Леночка.

Благодаря тому, что я справилась с поручением Эсфири Соломоновны, за мной закрепилась репутация специалиста, который может ассистировать Александру Романовичу, так что меня не раз, по его поручению, привлекали к выступлениям Лурии. Вот так мне повезло!

Что касается работ Александра Романовича, то понимание многого из того, что в них изложено, приходило постепенно и с существенными трудностями. Ведь они написаны не как учебники, а как монографии. В разные периоды своего профессионального роста я воспринимала луриевские книги по-разному. Парадоксально, но в начале пути я думала, что понимаю и то, и это. Потом оказывалось, что это совершенно не так. Чем глубже я погружалась в научные и практические проблемы профессии, тем менее понятными становились многие вещи. Для лекций я заучивала целые куски наизусть и не сомневалась, что так и надо, ведь я цитирую классика. Для научных работ я брала у Лурии концептуальные моменты, не подвергая их собственному анализу и необходимому осмыслению. Это всегда выручало.