Чтение онлайн

Приготовиться к? Приготовления невозможны. Предсказуемость потеряла свою предсказуемость. Теперь вопрос только в продолжительности. Может ли недуг острова продолжаться вечно? Физические законы никто не отменял. Действие и реакция. Толчок и вектор. Инерция, сопротивление, разложение. Как мир смог так замерзнуть, что его настолько сильно знобит? Они в тропиках, здесь достаточно тепло, чтобы удовлетворить Матисса, даже Гогена. Для многих это определение рая. Он не видел ни одного объявления на информационном стенде и ни единого граффити, говорящего об источниках трагедии, даже диких предположений. Ресурсодобыча, уплотнительная застройка. Геологическая инволюция, понижение уровня грунтовых вод. Перенаселение. Сговор корпораций. Аферы в колониях. Падение рождаемости, ведущее к сокращению налоговой базы, ведущее к решениям расчистить землю. Божье соизволение. Никто не знает. Все дрожит. Ноги у него сильные.

На следующее утро он встает не спавши и выходит. Снаряженный рюкзаком и нагрудной сумкой, с шишковатыми от защитных накладок суставами, он ступает, ковыляет, ступает, ковыляет в сторону распределителя. Вокруг него разгорается светоч дня. Он убрал карту в широкий карман, прилегающий к груди, сложив тонкую бумагу только раз. Он не забыл. Карта неверная, несостоятельная, противоречивая, абсурдная. Так же как, осознает он, его поношения в ее адрес.

Он входит в распределитель, бродит по проходам, собирает провизию. Гуавы, горох, плантаны, маниок на будущее, когда он сможет разжечь огонь. Впервые он покупает мясо, бекон местного производства толщиной с протектор шины. Он смотрит на прилавок с куриными яйцами, утонувшими в гнездах из кедровых иголок, по восемьдесят флоринов каждое. Но сейчас его еще меньше обычного соблазняет мысль купить одно из них. Хотя когда-то он представлял, как проковыривает крошечную дырочку в белой скорлупе и выпивает полезный белок.

Потом он выходит. Двенадцать минут изнурительной ходьбы, и перед ним открывается простор. Коричневая земля, зеленые ручейки травы, оставшиеся возле города. Бледные потроха сломанных деревьев. Темно-коричневые пальмы и карапиты, кивающие вдали. Разбросанные повсюду, прячущиеся в тени мужчины, женщины, парни, девушки. Спотыкающиеся на поверхности земли, группами или в одиночку. Многие, большинство, тащат мешки.

Ему недостает ориентиров. В пределах видимости нет дорожных указателей, примечательных подробностей пейзажа. Протоптанные дорожки множатся ближе к цивилизации, хаотично разветвляются по мере того, как нетерпение и мечты о расторопности начинают оказывать влияние на людские шаги. Куда ведут тропы, он не знает. Его карта здесь тоже бесполезна. Ее многообещающий разворот не несет никакой ценности.

Но одно неизменно. Он поворачивается так, чтобы солнце было по правую руку. По нему можно ориентироваться. Теперь, выбрав направление, он смотрит прямо вперед, замечает купу деревьев в дали горизонта. Они машут ему, словно дружески зовут к себе. Он впечатывает этот образ в память. Деревья разной высоты — средние, повыше, пониже, повыше, повыше. Их фигурные тени, скрещенные мечи в кронах. Это будет первой целью. Держи курс на север. Солнце ласкает правую щеку.

Он делает вдох. Неотрывно смотрит вперед. Поводит плечами, чтобы удобнее легли лямки рюкзака и сумки, отправляется в путь. Через десять шагов древороща становится больше. Еще десять шагов, и ему уже так не кажется. Что? Неважно, деревья все еще там, узнаваемые, зовущие. Он встает, влечется дальше к фиксированной точке, которая уже изменяется.

Он движется дальше. Зевая, спотыкаясь, он перемещает нагруженные ноги вперед, под солнцем, всегда под солнцем. Стезя, которой он следует, в основном нехоженая, так что больше изломов и трещин. Нужно быть осторожным. Нельзя приземляться, подвернув ноги, поскольку это доставляет боль, к которой он так и не притерпелся, хотя и натренировался использовать напряжение как пружину, чтобы научиться стыковаться с изменчивой почвой.

Ему удается сделать еще несколько шагов. Людей в пределах видимости все меньше. Но всегда есть собаки. Вихри, потоки их, несущиеся в поле его зрения. Оволчавшие и одичавшие, все в стремительной гонке, тщатся опередить свои настороженные уши, высунутые болтающиеся языки. Он говорит себе, что они его дозорные. Расчищают путь, отмечают дорогу. Разбегаясь во всех направлениях.

Чуть меньше чем через сорок минут он различает загадочные силуэты, вырастающие из земли. Но спокойные, не угрожающие. Оказавшись вблизи, он с удивлением видит здесь столь благообразные формы. Это остатки скульптурного сада. Похоже на то. Останки дома тоже присутствуют — деревянные щепки, раковина, разбитый аквариум. Недалеко от города, но все-таки на некотором расстоянии. Дом зажиточных коллекционеров. Очертания изваяний свидетельствуют об определенном даровании скульптора. Крепкие округлые абстрактные фигуры, в основном из матового металла, стоят сами по себе или поддерживаются столбами. Колдер встречается с Браком через посредство Дэвида Смита.

Через некоторое время абстрактные формы начинают искусно намекать на узнаваемые предметы. Турники. Гимнастический снаряд «Джунгли» возле скользящего пруда. Карусель. Трое расположенных параллельно детских качелей — он поворачивается и бежит, вещмешки подпрыгивают и стучат о живот и грудь. Он дважды поскальзывается, чуть не падает, продолжает путь. Он оглядывается, смотрит на то, что было качелями. Сиденье сняли ради дерева. На двух длинных цепях сейчас висит большой измазанный грязью череп животного. Пустые глазницы, длинная улыбающаяся челюсть. Повешенный прыгает, кренится. Трое качелей-балансиров ходят вверх, вниз, вверх, пустые.

Он огибает крупный серый валун, спотыкается о каменный зубец, который выскакивает у него на пути. Он встает, идет дальше. Выходит на пространство величиной примерно в полмили со свалкой насосов бензозаправочной станции. Их, должно быть, больше пятидесяти. Лежащие плашмя, покрытые вмятинами, словно их пинали, с вырванными шлангами, пистолетами. Лишенные стекол дисплея, механических счетчиков. Все единицы измерения — галлоны, октановые числа, центы — канули в тишину. И все же колонки двигаются. Ползают, скребясь о каменистый луг. Он не имеет представления, как они туда попали.

Пот течет посередине груди. Он надел тюрбан, поскольку солнце поднялось выше, но с него все равно льет ручьем. Он промакивает пот тканью туники, останавливается. Смотрит вперед. Деревья прямо по курсу — те, что он определил как направление, как ориентир, — неузнаваемы. Даже шатаясь и восстанавливая равновесие, он видит, что некоторые из них выше, большинство ниже, чем те, в которые он вглядывался, пускаясь в путь. Коричнева и зелень потемнели. Также изменились солнечные просветы между стволами. И теперь, когда он подошел ближе, перелесок стал гуще, перед глазами выросли новые деревья. Он, должно быть, сделал поворот.

Но он не повернул. Не заблудился он. Нужно обуздать это потворство себе. Потворство своему страху. Он говорит себе: логически невозможно, чтобы я заблудился. Это не может произойти, когда каждое движение, скорее всего, правильное. Скорее всего, приведет его к оазису устойчивости. Теперь он не может делать неверные шаги, ориентироваться на глазок. Никаких больше ошибок. Они сменились возможностями.

Он с усилием ставит ноги, предъявляя права на землю. Чувствует твердую почву. Судорожную дрожь, которая повелевает его продвижением.

Через сорок минут он приходит к реке. В первый раз сверяется с картой. Вынимает ее из переднего кармана, держит двумя руками. Он надеется опознать реку на шепелявящем листе бумаги. Синяя нить змеится с запада на восток. Он следит за ней указательным пальцем. Палец скользит в сторону от линии реки, но он убеждается, что двигается в выбранном направлении, преимущественно на север. И что он держится подальше от Карьеров, старых урановых полей, разработанных французами или британцами, — теперь этого, наверно, никто не помнит, да и кому какое дело, — теперь они разграблены и заражены радиацией на десять тысяч лет вперед. Сейчас он, по его прикидкам, часах в двенадцати от аэропорта.