Чтение онлайн

Он осматривает реку. Она исчезает в обоих направлениях. Но не дальше чем в четверти мили отсюда он, к своему удивлению, видит мост, через который, похоже, даже можно перейти. Разрушенная железная площадка с опорами по обоим берегам, низкий свод, изрешеченный пробоинами. Он добирается туда меньше чем за двадцать минут, решает предпринять попытку пройти по мосту. Взбирается на пандус большей частью на руках, протискиваясь сквозь рваный асфальт, спирально покореженные балки, плиты тротуара, вздыбленные, как морские волны. Затем медленно продвигается вдоль фермы моста, которая кажется прочной, пока он не хватается за оставшийся трехфутовый сегмент перил почти у середины, чтобы переждать колебание. Один в переменчивом ветре, он толкает ногой бетонную глыбу в провал у себя под ногами, смотрит, как она падает во взбаламученный поток внизу. Может быть, кому-то другому в некоем вероятном будущем удастся избежать несчастного случая.

На другом берегу он взбирается по когда-то спускавшейся к мосту подъездной дороге, теперь представляющей собой не более чем рассыпанные кусочки пазла. Путь крутой, он падает только дважды. Второй раз на левое колено, которое, несмотря на щиток с набивкой, мгновенно пронзает острая боль. Ковыляет несколько шагов, подсунув три пальца под наколенник, потирая ушиб, пытаясь изгладить оставшуюся ломоту. С вершины холма он видит приткнувшийся к нему дом, сохранившийся где-то на одну пятую. Укрытый тенью ветрозащитной лесополосы. Полные размеры бывшего строения отчетливо видны по более светлой земле, окружающей его. Внушительное было жилище. Теперь это лачуга.

То, что осталось от дома, вызывает в памяти здания времен британцев, наполовину деревянные, с маленькими окнами и выложенными у фундамента орнаментами из больших камней. Одна комната, единственный этаж, крыто брезентом, вперед выступает стена из деревянных реек, которая тянется одиноко и несообразно как минимум на двадцать футов. Концы досок выглядят так, словно их погрызли огромные челюсти.

На месте, где был остальной дом, — кавардак. Столы, стоячие вешалки, кирка — все разбросано как попало. Садовые бочки, козлы для пилки дров, ящики для одежды, но комодов нет. Одеяла и слои брезента покрывают спальное место, чье изголовье сконструировано из маленьких камней. Есть также семья. Женщина, мужчина, один, два ребенка. Все в забрызганных грязью серых и клетчатых одеяниях, расползающейся обувке. Все заняты мелкими хлопотами. Что они здесь делают? Должно быть, вольнодумцы.

Он подбирается ближе. Хватается за остатки мангового дерева, чтобы удержаться на ногах. Женщина с неясной целью копает землю лопатой. Оба ребенка чинят одежду, нацепив на пальцы несколько наперстков. Мужчина с помощью камня величиной с кулак заостряет или обтачивает предмет, похожий на зубило. Равновесие все четверо восстанавливают, не отрываясь от своих занятий.

Он поворачивается, чтобы уйти, не желая их напугать или вторгаться в их жизнь. Потом думает: они ведь знают эту часть острова. Они на виду, работают, не прячутся. Он говорит себе, что бояться нечего. Или почти нечего.

Когда он приближается, дети поднимают головы. Они не произносят ни звука и тут же возвращаются к своему рукоделию. Вероятно, хороший знак. Он подходит к ближайшему человеку, к женщине с лопатой.

ДЕНЬ, — говорит он.

Женщина среднего возраста, изнуренная тяготами жизни. Покатые плечи, впалые глаза, лоб изрезан линиями, как лента сейсмографа. Наряд, который подошел бы монаху. Наколенников нет, других защитных пластин тоже. Левая голень замотана импровизированным бинтом.

ДЕНЬ. — Каппу она все-таки носит.

ВОПРОС, — говорит он. — МОЖНО?

Женщина смотрит на своего мужчину, который поднял голову, оторвавшись от обточки зубила. Потом женщина снова поворачивается к нему. Кивает. На лице у нее какое-то траурное выражение.

АЭРОПОРТ, — говорит он. — ГДЕ?

Она отрывает руку от лопаты, и та превращается у нее над головой в трепещущее на ветру пламя свечи. Она теряет равновесие и сотрясается. Через десять секунд она делает жест в направлении, куда он и так шел.

Он кивает. Женщина смотрит на него, теперь двумя руками опираясь, чтобы сохранить равновесие, на металлическую дугу на конце ручки лопаты. Он поворачивается на месте, указывает на свой водоконус, висящий у левого бедра. Она смотрит на него, мотает головой. Медленно закрывает глаза. Кивает в знак благодарности.

Она открывает глаза, потирает щеку костяшкой пальца. На щеке остается размазанное пятно.

ДОМ, — говорит она потом. — ДА. ДЛЯ НАС.

Он кивает.

НО ДЕРЕВО, — говорит она. — НАДО. НОВАЯ КРОВАТЬ. КОСТЕР.

Он снова кивает, поворачивается, трогается в путь. Уходит, не оглядываясь. Взбираясь по невысокому холму, он перенимает трепет от ревущей земли, дает себе знать: женщина лжет. Зачем они расчленяют собственный дом. Им нужно не дерево. А камни. Для особняков.

Он лезет дальше. Поворачивается, смотрит назад. На причудливый, пожирающий сам себя дом. Пожитки разбросаны тут и там, четыре тела погружены в свои немудреные занятия. Он думает, не подождать ли. Может, они не будут разрушать собственный дом при свидетеле. Он не ждет.

Отсюда он может дальше заглянуть за длинную выступающую стену. В ее тени лежит большой камень, футов семь в ширину, и на нем распластался молодой человек. Лицом вниз, растопырив конечности, в одежде из красных и серых лоскутов. Обнимающее камень тело фактически неподвижно, но издает скрипучее дыхание, когда камень сдвигается. Потом горловые крики, один за другим. Потом визг, как у летучей мыши. Он поворачивается, ступает, карабкается выше, удаляясь, не оглядываясь больше ни разу.

В детстве его забавляло, что слово «выживаемость» похоже на «выжимаемость». Больше его это не удивляет.

Перед ним поле. Полностью зеленое, хотя и глазурованное полосами бело-желтого солнца. Скачущее вместе с насекомыми и бабочками. Вдалеке от преткновений человеческих шагов и запинок. На горизонте справа очертания деревни — деревья и останки зданий твердо стоят на земле, чего не скажешь про их верхушки, колышущиеся в воздухе. Он смотрит налево, видит в сотнях футов двух движущихся людей. Они держатся за руки, и оба нарезают круги друг около друга, когда катятся вперед, используя центробежную силу и противовес, чтобы противостоять волнениям земли. Это немного похоже на кадриль из кино. Человеческий пропеллер, за счет вращения несущий аппарат вперед. Изобретательно. Он отводит взгляд. Не хочет видеть неизбежного. Расколотый пропеллер. Развалившийся надвое пропеллер, лежащий на земле.

Как он узнает? Когда найдет оазис устойчивости. Сначала это почувствует тело или мозг? Сообщат ли ноги его мыслям или мысли дадут знать ногам, что они могут наконец получить отдых. Что натуга не присуща ему по природе, а является инструментом адаптации. В основном он уверен, что почувствует спокойствие, сращение разрозненных кусков. За которым последуют восстановление способности ощущать ароматы и ветер. И задним числом осознание того, как экипировка хлопает по телу. Потом он сможет снова строить планы. Видеть время как полотно. Свои действия как мазки краски. Будущее будет возвращено ему, потенциально выучено заново. Он читал, что нельзя ступить в одну реку дважды. Он не может ступить туда даже один раз из своего нескончаемого настоящего.

Он размышляет над словом. Покой. Это значит и спокойствие, и конец (уйти на покой, вечный покой). Однако когда он найдет свой оазис устойчивости, не испытает ли он такое удовольствие и облегчение, что его затрясет от радости и потому он лишится всякого спокойствия?

Нет. Нужно это прекратить, вопрос на вопросе. Это сотрясение второго уровня, усвоенная миродрожь. Он говорит себе, что когда доберется до своего оазиса устойчивости, то поймет. Он поймет. Оазис невозможно пропустить. Он легко узнаваем. Вопросы перестанут сотрясать его изнутри.