Чтение онлайн

Он укладывает свой спальный комплект, заматывает колено. Быстро выдвигается в путь, потому что знает: сколько ни обманывай себя, голод в конце концов просыпается. День теплый, ярко-оранжевый, с крачками и пустельгами. Он направляется, насколько понимает, на запад.

Часами он спотыкается в солнечном сиянии, над головой порхают птицы, временами дует теплый ветер. Он пересекает широкие луга, изящные предгорья, густо поросшие зеленью. Не встречает ни души. Даже в отдалении, даже в виде движущейся тени. Он говорит себе, что много грусти в вечнотрясении, вытолкнувшем столько людей в большие города.

Потом к нему присоединяется требовательный попутчик. Внезапно налетает голод, раздувается внутри него, как воздушный шар. Голод, который не околпачить убогими отвлекающими маневрами.

Он пытается сесть, не развязывая одеяла на колене, — в последний раз он завязал хороший узел, который продержался полчаса, — но тяжело падает на бедро. Отодвигает боль в сторону, вскоре насы щается морковью, сухой кукурузной мукой, беря ее пальцами, твердой картошкой. Делает долгие глотки из водоконуса, один глоток выплевывает обрат но. Нет необходимости.

Он встает, потягивается, перекладывает припасы. Он в середине широкого поля, смотрит назад, туда, откуда пришел. Ничего не видит. Резко расправляет плечи, как будто его огрели дубиной. Зелень поглотила его шаги. Сотни, может быть, тысячи шагов. Теперь он невидимка. После всех его бедствий, его несуразных мук. Все проглочено смятением мира. Так даже лучше, говорит он себе. Когда-то на материке он бывал в парках, национальных, всяких, где знаки предписывали не оставлять следов. Ну вот он и не оставляет их здесь.

Он идет по широкому полю во время сносного Q1. Запах дальних манговых деревьев, запах кивающих трав. Пятнадцать минут спустя он видит на земле что-то блестящее. Останавливается, направляется в ту сторону. Четыре шага, еще одно падение, он наклоняется, тянется к сверкающему предмету, подбирает зеркальце. Прямоугольное, но со скругленными краями, вероятно, выпало из женской пудреницы или вроде того. Вещица на удивление хорошо сохранилась. Даже на черной рамке, тонкой и лакированной, всего несколько металлически мерцающих крапинок.

В это зеркало он смотрит на себя. Или пытается смотреть на себя. Его отражение — тюрбан с опущенными клапанами, обрамляющий лицо, плечи, покрытые тканью и лямками, — дергается и плывет в оправе, быстро выскакивает из нее. Но он не хочет бросать свое намерение. Он подносит зеркало так, чтобы видеть себя, изо всех сил старается удержать свой образ в стекле. Контакт прерывается за мгновение перед тем, как появляется четкое изображение. Пятно черной сажи прямо над щекой, пронзительный взгляд — потом небо и поля.

Так не должно быть. По его расчетам, когда/если ему удастся хоть на миг встретиться в зеркале со своим двойником, два его движения, живое и отраженное, должны погасить друг друга. Он увиденный и он смотрящий должны двигаться синхронно. Он должен стать единственным устойчивым, предсказуемым явлением в своем коловратном мире.

Он снова пытается удержать свое отражение. Поднимает зеркало выше, исчезает из оправы, снова поднимает: то же самое. Он пробует снова. И снова. Каждый раз рука крепче стискивает стекло. Но всегда возникают новые искривления, преломления. Разные ракурсы и много, много вращений. Проблеск и затем долгая смутность.

Он явно ошибался. Отражающее стекло не врет. Он и его двойник не движутся в мире параллельно. Прямые линии самые хрупкие. Он борется со слезами. Он думает, что только раздробленный на части человек может быть таким неуловимым. Некто с непоправимым внутренним разладом. Некто бегущий от себя. Он жаждет увидеть, что видит другой, который смотрит на него, когда он незаметен для себя. Когда за наблюдателем не наблюдают, это, должно быть, настоящий вид, зримый вид. Доказательство, что любое отсутствие есть фикция.

Он идет четыре часа, по своему наиболее вероятному предположению, на запад, окруженный кольцом густой зелени, иногда слегка сворачивая с курса, чтобы улучить несколько шагов под тенистыми деревьями. Когда он возвращается на маршрут, память не в силах умилостивить солнце. Он хлюпается четыре раза, прежде чем перестает считать, пробует вести мобильный список ЭНЗ, но ничего не получается. Он больше не помнит, сколько раз опрокидывался на землю. Он не может забыть своих ощущений.

Ушибы от падения болят меньше, хотя он не относит это на счет приобретенных навыков. Он тощает; вес его падающего тела уменьшился. Он подозревал это. На локте появилась шишка. Кожа на бедрах стала почти прозрачной, липнет к костям таза, как мокрая тряпка. Ступни ссыхаются. Он говорит себе, что должен держать все это в уме, что должен продолжать наблюдать за изменениями. Чтобы напоминать себе есть меньше.

Он неустанно оглядывается вокруг в поисках людей, но никого нет. Но он кое-чему научился. Падая вперед, он теперь может приземляться в основном на хорошо защищенное колено, а не на другое, что обмотано одеялом. Потом он думает. Одно колено меньше защищено. Одно повреждено.

Он приближается к пруду, наполненному набухшей водой и частями велосипеда. Лягушки, расположившиеся хором на его краю, замолкают. Его шаги в высокой траве становятся громкими. Он встает, у него уходит двадцать минут, чтобы обойти пруд. На другой стороне он видит бывшую систему орошения, длинные параллельные линии, напоминающие футбольное поле, пришедшее в запустение. Ирригационные канавы сухие, сколиозные, с осыпающимися стенками. Когда-то на севере острова занимались сельским хозяйством. Теперь засеянные поля находятся, должно быть, ближе к населенным пунктам, на юге. Перевозить урожай — проблема.

При очередном падении он изворачивается, вращается, пытаясь упасть на спину, а получается только на правый бок. Это приемлемо. Травмировать себя таким образом удается относительно нечасто. Так что это практически как ласка. Вскоре он переворачивается на спину, радуясь тонкой мягкости одеял, лежащих в рюкзаке. Он вспоминает слово «вертебральный», размышляет, имеет ли оно что-то общее с вращением. Вертеться. Вертел. Имеет. Он должен идти дальше.

Он ждет импульса снизу. Поднимаясь на пласте земли, он видит, как высоко на горизонте взлетает что-то маленькое и черное. Взмывает на тридцать, потом на сорок футов и устремляется вниз, завершая узкую параболу. Быстро, изящно — вверх и к земле. Никаких мыслей, что это может быть.