Чтение онлайн

Наконец он может заняться стиркой. На день позже, чем ему бы хотелось. На два. Он весь в разводах жирной грязи, опустившийся из-за своей истории. Смердящий, жалкий, растрепанный. Но возможно, он просто приспосабливается к обстоятельствам, говорит он себе. Усилия те же, а двух дней как не бывало.

Он спросил у местных, и его направили в нужную сторону. В получасе от Тисины есть ручей. Когда он находит его, то видит, что это кладбище разбитых продуктовых тележек. Каркасы, колеса, корзины, ручки с наклеенной рекламой. Засоряющие ручей и оба его берега. Но вода течет, и место уединенное. Продуктовые тележки? Знак вопроса.

Он снимает рубашку, защитное снаряжение, леггинсы, все остальное. Трет их с помощью камней. Запасной одеждой, стираной, но совершенно непрезентабельной, вытирает лицо, руки, верхнюю, потом нижнюю часть тела. Потом он снова стирает одежду. Чувствует, как становится чище, даже в тех местах, которых не видит. Оголенная кожа снова соприкасается с воздухом, волоски приятно топорщатся. Крупицы его существа заражают воду, сворачиваются, вихрятся и утекают прочь.

Он не хочет знать имени молодого жонглера. Отстранится, если кто-то когда-нибудь назовет его. Имена ограничивают, говорит он себе. Это тюрьма, уменьшение масштаба и потенциала. Воображаемые конструкции, которые отвердевают намертво. Так что он придумает имя. Имя, которое не ограничивает. Пласидо. Превосходно. Вернее и быть не может. Теперь еще. Этого мало. Молодой жонглер как бывший субботний день. Расслабленный и… расслабленный. Чудесный выходной. Значит, Пласидо Сабадо [1] . Отлично. Имя как песня. Песни тоже парят в воздухе, сопротивляются гравитации. Красиво переливаются благодаря вибрато. Передают то, что неспетые слова тщетно пытаются уловить, но не могут, никогда не могут выразить.

Сон — результат изнурения. Сейчас, думает он, это следствие радости. Он не может дождаться зари следующего дня. Когда приходит ночь и он ищет место для ночевки, он говорит себе, что сон — это вид транспорта.

Он не находит место и находит место. Почти любое подойдет, думает он. Поэтому он устраивается в бывшем водосточном желобе, тянущемся вдоль остатков тяжелой каменной стены. Камни, поросшие сорной травой, покрытые сахаристыми следами улиток, позволят прижаться к ним, защитят, тогда как большие бреши в стене будут пропускать прохладный воздух.

Он расстилает свой комплект, отказываясь от одного слоя одеял, одного слоя брезента. Безразличие — союзник. Ночь влажная, без угрожающих зву ков поблизости. Он пережидает волну землетрясения, ложится. Из-за неровности на земле голова оказывается слегка ниже, чем бедра. Он волнуется, что будет соскальзывать, повредит шею. Этого не происходит. Мелкие камни и корни удерживают его на месте. Он радушно приветствует их.

Домогаясь скорейшего прихода сна, он обращается к дневному списку ЭНЗ. Удаляет со своего пути то, что нужно забыть. Вскоре он видит воспоминания, сверкающие и вертящиеся подобно мигалкам на крыше полицейской машины. Ошибки, требующие забвения. Обескураживающие мгновения, пробудившиеся проклятия. Они весьма вероятно, наверняка помешают ему спать. Потом он видит выход, способ отделаться от этого печального гомона. Он превратит сам процесс ЭНЗ в то, что нужно забыть. Распрощается с ним, прижав к себе. Стиснет в объятиях до полного его исчезновения. Это хорошая идея, пора. Секунду он сосредотачивается, потом мысленно возвращается назад, воссоздает все составляющие техники ЭНЗ по пунктам — черта за чертой, основание и намерение, ошибка и поправка — и все забыто.

Потом ночь начинает просеиваться в уши. Возникает душевный зуд, разрастается в эпизоды из жизни. Отдаленный щебет звучит примечанием к рокоту. Но он научился не обращать внимания на все это. Подожди подальше, оно уйдет само. Он овладел способами заставить что-то исчезнуть.

— Вот бы стать колибри, — сказала мать.

Они стояли на дощатом пирсе в Виль-Эмиле. Ее ступни и лодыжки закрывал потрепанный чемодан. Первое впечатление от острова, его вязкого воздуха, от которого тяжелели ее волосы. Его неуклюжие старомодные машины, деревья, как в фильмах про джунгли.

— Колибри, должно быть, самые счастливые птицы на Земле, — продолжила мать. — Или не на Земле.

Он подумал над этим.

— Что ты…

— Никогда не приземляются. А когда уже приземляются, им не надо взлетать снова. Завидую. Первый шаг — он же последний.

— Мамсель, — сказал он.

— Это даже неправда. Просто так люди говорят. Я это где-то прочитала.

— Да?

— Да. Колибри садятся не только когда умирают. Вот занятие для твоего отца, — сказала мать и посмотрела в сторону берега. — Производство витаминов для хилых птиц. То есть я хочу сказать: что мы здесь делаем?

Они приехали сюда работать. После четырех месяцев в Экерде отец откликнулся на вакансию учителя истории, послал на остров резюме и получил ответ, что ему также придется преподавать английский как второй язык. Он согласился, а затем обнаружил, что по расписанию у него в неделю один урок истории, пять английского. Он сказал, что раю чарован, он сказал, что не поедет, он не отказался.

Сначала отец с сестрой приехали искать квартиру. Две недели спустя прибыли и они с матерью, напросившись плыть в компании ражих матерившихся мужиков на провонявшем рыбой траулере, который возвращался из Сан-Хуана. («На тридцать процентов дешевле, чем на коммерческом судне, — сказал отец. — На восемьдесят пять, чем на самолете».) Им предстояло снова жить в двух комнатах. У него не будет знакомых. Ему пришлось оставить большой атлас в твердой обложке, который он купил на распродаже в библиотеке Сент-Пита за пятнадцать центов. Он хотел увидеть сестру, тихо поговорить с ней, как она любит.

Автобус на пути к Виль-Эмилю прыгал, как кабина аттракциона в парке развлечений. Несмотря на то что мать держалась за кожаную петлю над головой, она упала на женщину в пестрых фиолетовых юбках, притиснутую рядом. Женщина даже глазом не повела, даже не повернула головы, чтобы взглянуть на мать. В гаме и грохоте он встал, уступая матери место. Мать не села, так же как она отказалась раньше. Оставшуюся часть пути он стоял рядом с ней, схватившись за металлический поручень сиденья. Всю дорогу его швыряло вперед, назад, вниз на сиденье. Каждый раз, невольно садясь, он снова вставал.

Ночь не спешит убаюкивать его. Под ним невротично елозят земные пласты, он лежит, потеет, мучается мыслями, зная, что как раз этого делать и не надо. Корчи, корчи, невнятный гул в мозгу, корчи, вспученное время, вспученное время. Попрощайся со сном.

Он поворачивается на бок, храбро встречает более грубые толчки. Так его диафрагма, подвешенная между плечами и тазом, падает ниже, подпрыгивает сильнее. Иногда мышцы вопят. Он снова переворачивается на спину. Он не помнит, когда последний раз лежал на теплом мягком животе.

Они сидели в большой комнате двухкомнатной квартиры. НЛО, парящий под потолком, и лампа на угловом столике лили тусклый янтарный свет. На стенах были деревянные панели и фотография в рамке — арка в Сент-Луисе. У входа — груды замызганной обуви. Все четверо сидели за пластиковым столиком посередине помещения на добротных деревянных стульях. Стол был уставлен мисками и тарелками, рядом лежали столовые приборы, потускневшие и бывшие в употреблении, но все же необычные и с крепкими ручками.

— Ладно, ребята, — сказала мать. — Приступим. — Она отхлебнула чай. Потом фыркнула, встала и схватила большую деревянную ложку со стоящего в центре стола блюда.

— Я могу передать тебе тарелки, — сказал он. Потянулся за верхней в стопке.

— Не надо, — сказала мать. — Я сама.

И она принялась раскладывать еду. Загребала и загребала ложкой, наполняла отцовскую тарелку. Он взял ее, кивнул, улыбнулся.

— Ну так, — сказал он. — Раз сегодня вторник, это, должно быть, чечевица, капуста и роллы с козьим сыром.

Мать стала играть бровями, продолжая смотреть вниз, зачерпывать и раскладывать еду.

— Что ж, это хорошая, сбалансированная пища, — сказала она. — Содержит все необходимые питательные вещества.