Чтение онлайн

— Ну, если это единственный критерий…

— Ой, я очень рада, что ты так сказал, — произнесла мать. — Это дает мне возможность похвастаться нашим разнообразным питанием. — Она передала отцу наполненную тарелку. — Как ты верно заметил, по вторникам у нас чечевица, капуста и роллы с козьим сыром. — Она обвела рукой стол. — В среду капуста, чечевица и роллы с козьим сыром. По четвергам же роллы с козьим сыром, чечевица и капуста, а по пятницам…

Это была неправда. Козий сыр появлялся на столе максимум раз в десять дней. Он знал это, потому что всегда очень ждал. Это было событие, мечта. Он отдавал свою порцию сестре, внешней частью ложки тихонько сталкивал ее со своей тарелки, когда никто не видел. Он представлял, как белки курсируют по телу сестры, парят облачками, затем рассеиваются по миниатюрным суставам. Это был один из немногих продуктов, которые она могла есть. Когда родители ругались, она вообще ничего не ела. Говорила, что хочет избежать расходов.

Они были в прачечной своего дома. Две похожие на амбразуры стиральные машины и огромная глубокая бетонная раковина, все пахнет затхлостью. Также пожелтевшие плакаты с перечисленными мерами предосторожности и инструкциями. Он приоткрыл дверь, и мать сказала:

— А, рада тебя видеть.

Он знал, что у нее нет белья в стирку. Она даже не скрывала, что всего лишь скатывала, складывала и суетливо разворачивала пары носков. Снова и снова. До этого произошел очередной скандал. Бог знает какой по счету в том месяце. Он изучил механизм, алгоритм, интонацию родительских скандалов. Длинные, напыщенные первые фразы, короткие, с криком в конце. Склонность брать, не отдавая. Попытки смягчить тон. Обреченные на неудачу. На сей раз зажигательной смесью послужило желание матери купить теннисную ракетку. Само собой разумелось, подержанную.

«Что я буду здесь делать? — спрашивала мать. — В буквальном смысле, что я буду делать? Ни одного театра. Ни одного музея на интересующую хоть кого-нибудь тему. Музей рома? Не думала, что дыра посередине мира физически возможна, но этот остров доказывает мою неправоту».

Он подошел и сел рядом с ней на пластмассовый стул-ракушку. Потрескавшийся, потертый, даже стиральный порошок в его щелях выглядел как грязь.

— Знаешь, ты должен уважать отца, — сказала мать. — Серьезно. Даже притом, что… — Она небрежно обвела рукой сумрачное помещение с низким потолком. — Ты все равно должен его уважать. Посмотри, как далеко он зашел в погоне за своей мечтой. — Мать шмыгнула носом. — Или как далеко его мечта загнала его. — Она развернула пару носков. — Я-то плыву по течению. Я не в состоянии держаться за что-то. — Теперь она говорила глядя вниз, на свои шевелящиеся руки. — Быть учителем очень, очень хорошее дело, — сказала она. — Вообще, это всегда была моя мечта, стало быть, нужно ценить, что другой человек преследует свою цель вопреки всему. И сейчас я понимаю, что учить музыке для него было недостаточно. Он любил свое занятие, но однажды решил, что хочет учить музыке идей. Хотя идея, что он не был виртуозным гитаристом, каким себя считал, никогда не прозвучала. Слушай, в душе у твоего отца бурлит это убеждение, в которое он верит, и он просто думает, что другим пойдет на пользу, если он поделится им с ними. Это мысленный образ, представление об идеале, и он живет им, минута за минутой, бескомпромиссно. Это достойно восхищения. Вообще-то он великий человек — каждый, кто следует своим принципам, по моему мнению, великий человек. Ведь мы любим то, что нас возвышает, верно?

Они находились в спальне в том же доме, отец сидел в жестком бугристом кресле, обтянутом коричневой кожей, под угловым бра. Тусклая лампочка бра придавала комнате желтушный цвет, по крайней мере той ее части, которую освещала. На коленях у отца лежала книга, и руки с согнутыми, как когти, пальцами покоились на подлокотниках кресла. Он, конечно, был в черных тренировочных штанах.

— Можешь посидеть со мной, — сказал отец, когда он открыл дверь. — Это ничего.

Он вошел и скользнул на край кровати.

— Ладно, — сказал он.

Отец опустил глаза.

— Удивительно, насколько две смежные комнаты могут быть далеки друг от друга.

Это было после другого скандала, на сей раз из-за необходимости купить вытяжку. Мать размахивала руками вверх-вниз, как она обычно делала. Отец сидел за обеденным столом и демонстрировал красноречие. Он находил несправедливым, что слишком малое может вести к слишком большому. Слишком малое количество денег порождает слишком много споров.

Теперь отец пребывал в постконфликтной угрюмости. Смотрел в никуда, видел все.

— Да-да-да, — сказал отец. — И снова все понятно. Совершенно неоспоримо. Цивилизация — это обучение на преступника. Постоянное оттачивание навыков. Чтобы в основном грабить и обирать самого себя.

— Хм…

— Безусловно, — сказал отец. — Нравственность прибереги для других людей. Но только никакого цинизма, мой мальчик. Для него здесь нет места. Я не хочу, чтобы ты у меня стал слишком циничным. — Он замолчал и задумался. — Не волнуйся, — сказал он.

— Не буду.

На следующий день в школе он посмотрел в словаре слово «цинизм». Сначала на «цы», потом правильно. Он быстро понял его значение. Выучил наизусть.

Они шли через уличный рынок в западной части Виль-Эмиля, по его широкому главному проходу. По обеим сторонам находились палатки и веранды с навесами от солнца из рифленого металла или неопрятного брезента, медлительные люди грызли арахис и бросали скорлупки на землю. Отовсюду раздавались перекрестные крики. Держа отца за руку, он смотрел на горки гуав, ананасов и картошки, коричневые мешки с рисом и желтой кукурузной мукой. Отец тоже осматривал прилавки, изучая картонные ярлыки с нацарапанной ценой за килограмм.

Они ходили по рынку туда-сюда. Совершили примерно десятиминутный круговой маршрут. Повторили его, а потом пошли на третий заход. Пора было уже что-то купить. Отец остановился у двух первых прилавков, наполнил портфель манго с одного, гуавами со второго. Расплатился монетами из старого кошелька. Потом отец повел его в глубь рынка, временами держась вплотную к прилавкам, чтобы оставаться в тени. Они подошли к предпоследнему торговцу в конце рынка, там, где ряды открывались солнцу. Ананасы в этой палатке были крупные, мясистые и карамельно-коричневые. Отец отдал ему тяжелый портфель и начал изучать колючие фрукты, его любимые, рассматривая их, стуча по ним и иногда тряся. Купил три плода, расплатившись чеком, вынутым из переднего кармана. Он был счастлив, что отец сделал эту покупку. Ананасы были самым дорогим товаром на рынке. Он ощутил нечто сродни гордости. Потом он почувствовал что-то еще. Кроме прочего, отец перепроверял цены.

Они стояли в очереди в кассу в магазине электротоваров, купив вентилятор для спальни. Ему вроде как понравился тот, что отец выбрал из нескольких выставленных на полке. С ножкой в виде ноги страуса, барочной шеей, похожими на пропеллер лопастями, надежно забранными решеткой. Он поворачивался аж на сто двадцать градусов, влегкую.

— Так не получится, — говорил отец. — Использовать понимание, чтобы убить понимание. Поверь мне, ни в коем случае. Позитив, помноженный на негатив, дает негатив. Он наносит себе поражение при собственной победе. Лучше, — продолжал отец, — понимать, что предотвращает понимание. Чтобы узнать, что именно сами процессы познания делают невидимым. Недосягаемым. Что обязательно затмевают наши системы истин. Это реальная возможность — так же как делать вывод о присутствии небесных тел из того, как они искривляют ход вещей вокруг них…

Под вечерним солнцем они шли по дороге вдоль реки, чтобы забрать из школы сестру. Птиц не было, жара, неподвижный воздух. Отец был в лоферах с отваливающимися подошвами, которые все собирался починить. Солнце жгло.

— Но это базовая, фундаментальная асимметрия, понимаешь ли. Источник всего. Плохое хуже, чем хорошо хорошее…

Они сидели в футболках на автобусной остановке. На перфорированной металлической скамье, под которую обильно набилась грязная бумага. Жара увядала. Было, наверно, часа два, и отец раздражался, что автобус опаздывает. Отец постучал себя по ляжке ребром кулака, встал, вышел вперед и посмотрел на пустую дорогу, хотя они никуда не собирались по каким-то делам. Это была праздная поездка. Бесцельный выход из дома и возвращение. Отец тогда купил для семьи проездные на месяц. По причине, не поддающейся объяснению.

— Не знаю, зачем они вешают расписание, — сказал отец, снова сев. — Особенно здесь. Дороги плохие, техника старая, люди никогда в жизни не торопятся. Нет никакой необходимости.

Стая ласточек пролетела над полем перед ними. Описала дугу, растаяла вдали.

— Поразительна эта склонность к сомнительным преимуществам, — сказал отец. — Подумай об этом. Необходимость видеть во всем закономерность. Немотивированный оптимизм. То есть он везде: у Платона, у Заратустры. Кого ни возьми, у Христа и Маркса, у всех мечтателей, верящих в наступление новой эпохи. У Гаека и де Шардена. Индукция. Структурализм и деконструкция. «Сутра сердца». Ожидания. Михельс и Бакунин. Идеальное устройство, только и ждущее, что его обнаружат. Законы, формы, прямые линии. К чему эта двойственность? Этот дуализм, космология построены на ложном фундаменте. Видимое и невидимое, и почему-то невидимое всегда систематично, предсказуемо, продуктивно — лучше. Какое утешение. За хаосом лежит постижимость. Чистота. Смысл. Откуда это происходит? Дорогой брат Оккам, всегда ли прост смысл? Конечно, потребность порождает открытия. Но страх и пустота — плохие родители. В механике, квантовой механике, субстрат есть чистая случайность — повреждение и распад. Значит, договорились? Остерегайся этой системы систем, слепой жандармерии мысли. Распространенное мнение — завуалированное принуждение. Паллиатив. За хаосом кроется еще больше хаоса…