Чтение онлайн

— По крайней мере, это уже что-то, для начала.

Мы снова уселись на пол лицом друг к другу, и по настоянию Эффи, я позволила словам сложиться в моем сознании, проталкивая их через губы мягко, но вдумчиво.

— Всем своим существом, — произнесла я себе под нос, как шепот, предназначенный только для моих ушей.

Возможно, это было воспоминание о надежде. Возможно, обещание, данное за несколько десятилетий до этого момента, которое имело значение тогда. Чем бы оно ни было, я взяла его себе на вооружение, не зная, кому оно предназначалось — мужчине из моих снов или мужчине, которому нравилось делать вид, что я не имею для него никакого значения.

«Всем своим существом», — мысленно повторила я, позволяя тишине окружить меня и позволяя моему дыханию, энергии и совокупности мыслей и воспоминаний убаюкать меня в другом времени и пространстве.

Я обрела равновесие, и оно привело меня в прошлое.

***

Вашингтон, округ Колумбия

Лицо Айзека занимало мое внимание большую часть выходных. Я была опечалена и это не осталось незамеченным.

Я расправила юбку и положила лоб на руку, спрятавшись среди стеллажей, удивляясь, как могла я быть такой идиоткой и позволить этому зайти так далеко. Я была здесь только потому, что библиотека казалась мне безопасной. Здесь было тепло, что не вязалось ни с выложенными камнем каминами в четырех зонах отдыха, ни с высокими потолками, достигающими пятнадцати метров и даже более, ни с несколькими ярусами стеллажей, которые, казалось, уходили в облака, видневшиеся сквозь стекло на самом верху потолка. Это место было старым — почти таким же старым, как и сам Университет Линкольна. А книги? Тысячи и тысячи, занимавшие десять этажей. Каждая полка была заставлена сотнями книг, некоторые из которых только вышли в печать, а некоторые были старше моих предков.

Здесь все было похоже на замок, и я, крошечная девчонка, которой я и была, чувствовала здесь себя в безопасности, вдали от приподнятых бровей жителей города, где женщины все еще не были таким уж привычным явлением в нашем университете или в любом другом, расположенном в округе Колумбия. А в этом месте не имело значения: богатая ты или бедная, черная или белая, мужчина ты или женщина.

И здесь не было ублюдков, которые теряли самообладание и наносили удары.

«Не позволяй никому заставлять тебя опускать свой взгляд, мой маленький перчик».

Папа говорил это так часто, что я стала повторять это про себя как напоминание о том, чего от меня ждут. Мои родители ожидали, что я стану кем-то выдающимся, но я и сама требовала от себя совершенства. Это было глупо, но я хотела, чтобы они гордились мной. Подобного совершенства ожидал и Трент. И какой же дурой я была, позволив ему продолжать думать, что это нормально — требовать от меня идеала. Но его представление о совершенстве и мое не совпадали. И никогда не будут.

Моя губа все еще пульсировала, и когда я вытерла кровь, мой гнев разгорелся с новой силой. Он превратился в неистовый пульс ярости, который я пыталась удержать в глубине своей груди, где скрывались все мои тревоги и печали. Нельзя было позволить гневу взять надо мной верх. Если бы это произошло, то он бы победил, сделав меня такой, какой я не хотела быть. Слабой. Истеричной. Неуправляемой.

Но было чертовски трудно постоянно напоминать себе об этом.

Мои родители были бы огорчены, но не из-за меня, конечно. Они огорчились бы из-за того, что я позволила себе так расстроиться и не оправдать их ожиданий. Трент не преминул напомнить мне об этом. Ожидания существовали всегда.

— Твой отец не захочет, чтобы сенатор Мэнсфилд узнал об этой неприятности, Райли. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Поскольку мой отец работает в штате президента, слишком многое зависит от принятия закона об избирательных правах, а мы все так много работали над ним. И твой отец тоже. Было бы постыдным позволить любым другим проблемам беспокоить твоего отца или наш комитет, когда все они должны быть сосредоточены на других вещах. Важных вещах.

Он был трусом. И кроме того, Трент был преисполнен самодовольства. Моему отцу было бы все равно, что подумает отец Трента об этом, зная, что тот поднял на меня руку. Мой отец был крупным мужчиной со вспыльчивым характером, а я была его единственной дочерью. Он бы набросился на Трента без раздумий. Но в этом-то и была проблема, не так ли? Папа неустанно работал, помогая Мэнсфилду положить на стол президента закон об избирательных правах. Это было очень важно. Колоссально. Мне нужно было помнить об этом, прежде чем рассказывать ему о том, что Трент Дэкстер ударил меня, когда я сообщила ему, что хочу положить конец нашим отношениям.

Мои родные ждали меня домой на выходные. Мамина сестра прилетала из Европы в воскресенье утром. Но я не могла позволить им увидеть меня с разбитой губой и обессиленной от гнева и стыда. Мои родители пережили гитлеровский террор и на фронте, и в концлагерях. Они были стойкими и сильными. Я не могла позволить им увидеть меня такой, какой они не должны были видеть.

Мое лицо было мокрым и липким, и я шмыгнула носом так громко, что звук разнесся по библиотеке, как рекламный слоган, сообщающий о том, что я жалко плачу из-за какого-то ублюдка среди стеллажей «Политика и религия» на четвертом этаже.

Айзеку понадобился лишь этот незначительный шум, чтобы обнаружить меня. Он двигался медленно и тихо, остановившись в начале прохода, чтобы посмотреть налево, прищурившись, и разглядеть меня в полумраке.

— Мисс Райли?

Его голос был мягким, словно он не был уверен в том, что увидел, когда смотрел на проход. Затем он, должно быть, заметил мои рыжие волосы, свисавшие вокруг лица, и двинулся ко мне с приветственной улыбкой. И только когда я вытерла лицо тыльной стороной ладони, шаги Айзека замедлились.

Он присел передо мной на корточки, положив руки на свои бедра и наклонив голову в сторону, как будто хотел взглянуть на мое лицо, все еще скрытое за спутанными волосами.

— Вы не пришли. Я ждал вас. Уже почти пора закрываться.

Его голос был тихим, и чувство вины за то, что я разочаровала кого-то еще, терзало мой желудок, словно пиранья.

— Мне ужасно жаль.

Я шмыгнула, используя ногти, чтобы расчесать колтун из волос.