Чтение онлайн

— Ну, опять у тебя безысходность эта… откуда столько пессимизма? — Кузьма снял очки, потёр глаза, — чего ты во всём говно видишь? Надо не говно видеть, а хорошее: понимай ты. Потому что люди инстинктивно желают хорошего. Люди говно не едят, не заставишь…

— Вот тут я с тобой не согласен! — покачал головой Пантелеймон, — едят они говно, ещё как едят. Можно заставить. Элементарно, Ватсон. А можно ли заставить не убивать маньяка? Думаешь, маньяку так этого хочется? Нет. Совсем не хочется. И содрогается он при мысли о содеянном. И мысли о расплате гнетут его. Сколько еще раз они позволят ему это сделать? Нет, пусть этот — будет последним. И ровно через неделю (да меньше: 5 дней едва минуло) — всё по новой.

И огненное Солнце встаёт.

Запрягайте коней, добрые молодцы.

Только как узнать, что означает доброта ваша?

Поскачу с вами: оставаться здесь невмоготу более.

Только смогу ли я скакать так же быстро, как вы?

Кто понял жизнь, не спешит: так вскоре я от вас отстану.

Новые и новые всадники будут обгонять меня: по 100, 160, более двухсот табунов промчатся мимо.

А я буду медленно ковылять вдоль обочины, созерцая их дымящиеся искорёженные останки; вспоминая, как бывал от смерти на волосок.

— Ну, а тот, первый раз, ты наверное, уже забыл?

…

(из записок деревянной куклы)

— Вон те люди, которые заходили в наш магазин и развеселили меня до упаду! — указал Кузьма на проходящего под руку с Натальей отца (они с Пантелеймоном посасывали пиво в «Будо — баре» и разглядывали прохожих через стекло).

— Та высокая баба с мужиком?

— Ага. Я их чётко запомнил.

— А ну, пошли.

Пантелеймон оставил на стойке смятую бумажку.

— Эй, уважаемые, можно отвлечь вас на минуту?

На улице ветер вздыхал перегаром зимы, закат был близок.

— Мы еще пили с ним ночью виски, и он сказал, что в жизни поменять ничего не возможно, ведь жизнь — это карта, которая выпала тебе: может выпадет туз, а может, шестёрка — что ты тут изменишь… — Наталья резко развернулась, и встала у них на пути.

Отец незаметно вынул из кармана нож и держал в опущенной руке, пряча лезвие.

— А вы когда-нибудь пыряли живого человека ножом? — спросил он подошедших, соблюдая дистанцию.

— Прощу прощения, мы, собственно, вот по какому вопросу… — Пантелеймон откашлялся. — Некоторое время назад вы заходили в наш магазинчик. Там, у пристани. Вот, Кузьма был тогда за прилавком.

Наталья подмигнула Кузьме.

— Я сейчас отчётливо представил себе, что кромсаю человека ножом, и меня чуть не стошнило. — Отец побледнел, потёр лицо свободной рукой.

— Да вы не волнуйтесь так, уважаемый, — Кузьма улыбнулся, дружелюбно поднимая ладони, — мы просто хотели узнать: не могли бы вы нам продать деревянного человека. Или, по крайней мере, дать ещё раз насладиться его перденьем?

— Что он несёт? Ты чего-нибудь понимаешь? — Наталья посмотрела на отца.

— А если эти армяне меня зарежут? — опасливо покосился на неё тот.

— Мы не армяне, — поспешил успокоить его Пантелеймон.

— Ну, ты-то — жид, это ясно, — улыбнулась Наталья, — это жидонекрофил в тебе интересуется судьбой деревянного человека, желая прибрать её своей загребущей лапою. Интеллигент хренов. Кем ты себя возомнил-то, придурок? Хочешь, чтобы действительность жёстко усадила тебя на кожаный кол?

— Деревянный человек не продаётся, — грустно прокомментировал Отец её тираду, — если бы я его продал, жизнь моя потеряла бы всякий смысл.

У причала растопырился народ. Здесь было несколько шахтёров, говномер и 3 плотника.

— Вон он, магазинчик этот, где нечистый живёт, — кивнул на витрину бритый под ноль шахтёр Саша. Среди друзей славился он нечувствительностью к ударам тока, так что на спор мог зажигать электрическую лампочку, замкнув провода руками.

— А на витрине, видишь — Филиппка Шалашов, собственной персоной, — указал на мумию Степан Щорс.

В этот момент двери открылись, и на пороге показались Отец, Наталья, Кузьма и Пантелеймон, в руке которого таяла порция сливочного.

— Эй, молодой человек, вы уже закрываетесь? — спросил кто-то из плотников.

— Да, — Пантелеймон вышел на середину мостовой и обвёл глазами окружающих, — мы закрываемся навсегда. Мы уезжаем. Ваш затхлый городишко достал нас изрядно. К тому же многие из вас с головой не дружат. А мы и сами с ней не всегда в ладах, так чего ж усугублять?..

— С этого и начинай! — усмехнулся Степан, — у нас, как говорится, у каждого своя гордость. И наглые наезды — это прерогатива тупых зомби-ублюдков.

— Что там за статуя у вас на витрине? Сдаётся нам, что это братуха наш Филиппка, — потряс лопатой говномер. — И не считайте что вы тут самые крутые, и все вас боятся. Вас никто не боится. Перед тем, как вы уедите, мы хотим, чтобы вы отдали нам деревянного человека. Это будет платой за мумию, в которую вы превратили нашего славного бригадира. Мы дружили с ним, ходили вместе на концерты «Раскалённого сопла». А теперь вы отняли его у нас, засушив и выставив на продажу.

— Так заберите лучше вашего Филиппа, а деревянного человека оставьте нам! — попросила Наталья, — а то мы обещали свозить его на зимние каникулы в Бирму, и последний год он буквально жил этой идеей.

— И ещё он мечтал о хорошей машине, — вздохнул Пантелеймон.

— А что мы будем делать с Филиппом? — зашумели плотники, — он и живой-то — не особо нам нравился, а мумией, так и подавно! А деревянный человек, говорят, умеет пердеть наркотиком…

— Дураки вы все, — крикнул Отец, — мумия бригадира — гораздо более ценная вещь, чем этот злобный хуесос, выструганный, кстати, из подгнившего гроба.