Чтение онлайн

— Кормись пистонами, — предложил шахтёрам Тарас Коперный, — ваши пистоны в ваших руках…

Шахтёры восприняли данное заявление как издевательство. Они возроптали.

— Хуле они нам мозги ебать будут! — усмехался в кудрявую бороду Степан Щорс.

— Гуж-гуляри, буж-буляри, — согласно кивал Антон Затяжной.

Кормиться пистонами они не желали: пистоны вызывали у них стойкую изжогу (с ударением на 1-ом слоге).

Когда ж Тарас соизволил проверить, насколько правильно налажен контроль над сырьём моргов и усыпальниц, шахтёры напали на него сзади, сбили с ног, оглушили — и удавили тормозным тросиком от горного велосипеда.

— Посмотрите на мои мускулы, — сказал Отец, заголяя торс, — я не качок, я гармонично развит.

— Ну, а то… как же ж… — послушно закивали дети.

Все они как один были одеты в полосатые фуфайки и серо-розовые панталоны.

Строгие воспитатели и воспитательницы стояли за их спинами, помахивая плетьми и приговаривая:

— Бржем-брджем-бом-жбрец, бржем-брджем-бом-жбрец…

— А подумать только, — продолжил Отец, по-молодецки тряхнув плечами, — подумать только, что я замочил своих детей и жену, родившую их, и нисколечко не сожалею.

— Бржем-брджем-бом-жбрец…

— Ага… именно. Он самый. Несомненно. — Отец почесался.

Дети поёжились. Многие привычно расслабили анусы.

— Ну, так вот, — Отец сплюнул кусочком кожи, — я и говорю: бржем-брджем-бом-жбрец, бржем-брджем-бом-жбрец, бржем-брджем-бом-жбрец, бржем-брджем-бом-жбрец…

Дневник Буратино содержит и такое рассуждение:

Я — циничный и жестокий гад, да — а что поделать?

Ведь результат-то — вполне благопристойный: я дарю людям счастье.

Но счастье нынче в такой цене, что люди непременно перегрызут друг другу глотку за лишний кусок, ибо боятся они, что ежели одному прибудет, то у другого, непременно, отымется.

А счастья ведь много: хватит на всех.

И поэтому, используя самый бессовестный шантаж и подлейшую ложь, я скрываю от каждого чужое счастье, потому что, увидь его они — ринутся, и разорвут на части.

И удача моя тогда погибнет.

— Это ты, дурачок, по молодости думаешь, будто что-то решаешь… на самом деле, всё давно решено за тебя, — говаривал воскресными вечерами Отец старшему сыну Николаю, покуда был тот ещё жив.

Верил в Кольку Отец. Знал: смышлёный парень вырастит.

Тоже говорил ему и Буратино.

— Ну, а если кто-то за меня уже всё решил, я, стало быть, могу делать, что захочу, и не ссать за последствия? — возбуждённо ёрзал Колька.

Юля разливала им чаю, доставала пряники.

— Ссать или не ссать, это уж тебе решать, — пожимал плечами Отец, — тебе видней, как относиться к собственному будущему.

А затем отца вызвали в школу.

Дома Колька привёл зарёванного Генку, и вместе они повинились:

— Никак не можем взять в толк, пап, отчего люди так бессовестно пользуются нашей добротой?

— А кто научил вас быть добрыми, дети мои? — руки отца дрогнули.

— Вы с мамой… — вытирал слёзы Геннадий.

— Неправда. Мы с мамой учили вас быть сильными. А сила всегда имеет два полюса. Это палка о двух концах; монета с двумя сторонами. Вы не можете заплатить мне половиной монеты, распиленной вдоль, дети. Захотели орла — получите решку. И ежели вы совершили нечто доброе — поспешите уравновесить этот поступок равновеликим по значению злодеянием — и счастье придёт к вам. Вы не поймёте, что это и было оно: счастье. Но это уже совсем другая история…

— Ну, ты, батюшко, с нами как с малолетними разговариваешь… — Николай, сурово усмехнулся, — что же мы, Ницше не читали?… Slayer не слушали?… Генка, вон, и то: хоть мал, и ревёт, но в душе — истый самурай. Или даже — Всадник Апокалипсиса…

— Ты особо-то не рассуждай тут! — взъярился вдруг ни с того, ни с сего Отец, — Доверия не оправдаете — дух из вас вышибу! Мы с мамой вас породили — мы и прихуячим!..

Пантелеймон познакомился с Кузьмой в городском парке, куда оба пришли поглазеть на первый снег.

Уже смеркалось, тротуары наводнил пеший люд, но парк был пуст, и следов на белой простыне было немного.

Считая себя единственным на целом свете, Пантелеймон прогуливался вдоль скамеек, и, разглядывая отпечатки подошв, декламировал под нос себе:

— Простите, это ваши стихи? — невольно вырвалось у шедшего за спиной Кузьмы.

Пантелеймон же испугался необычайно. Шок от сознания, что всё это время мысли его подслушивало чужое существо был так глубок, что, не отдавая себе отчёта в происходящем, он со странным, жабьим каким-то воплем вцепился Кузьме в горло, и при этом обильно дристанул.

Кузьма был шокирован происходящим не менее Пантелеймона, тем более что в упомянутый момент времени находился под воздействием циклодола. Он вообразил отчего-то себя магом, принимающим экзамен у послушников. Экзамен по литературе.

Кузьму скрутила жестокая судорога, приведшая к почти полному параличу с сопутствующим кататоническим ступором.

Пантелеймон не стал добивать его: он хотел сначала убежать, но ведь прежде надо было вытряхнуть говно из штанов.

Пока был он занят этой кропотливой работой, взгляд встретился с остекленевшими глазами Кузьмы — не срезанный вовремя шип совести ужалил мятежную душу. Удалив кое-как какашки, Пантелеймон взвалил Кузьму на плечи подобно бревну и оттащил домой.

Так завязалась их дружба.

— На рабочем совещании Отец часто вместо того, чтобы дискутировать, украдкой рассматривал красивых в той или иной степени женщин, для понта делая якобы пометки в блокноте. Если его спрашивали о чём-то, он с умным видом соглашался. В случае, если неизбежность согласия не была очевидной, вдумчиво морщил лоб, и, важно растягивая слоги, говорил туманно о необходимости ещё раз проработать данный вопрос.

CFO была несомненно сладкой тёткой. Ляжки тяжеловаты, правда… а оно, с другой стороны, самый смак: неприятно, когда у тебя на плечах кости — словно скелет ебёшь. Правда, рот не особо удался, но сиськи, по всему видать, хороши. Аккуратные такие, ладные сисечки, мнущиеся как лепёшка.