Чтение онлайн

— А разве это разрешается? — покорно одуплился Серёжа.

— А почему нет? Ведь если я тебя убью, это не будет являться действием, совершённым ребёнком в противоречие поставленной себе цели.

— А если сделаешь что-либо, что поможет мне выжить — рискуешь оказаться в печке! вот так-то… ну, давай, попробуй. — Сергей встал во весь рост, спустил трусы и вывалил чудовищные гениталии мутанта.

— Не так быстро, малой… до весны время много.

— Что же: я уравняю шансы. Где эта бумажка? — Серёжа порылся в венках, достал фломастер, альбом и опросную карточку, — что ты, кстати, говорил там насчёт клея?

— Насчёт какого клея?

— Так и запишем: моя цель на предстоящий год — убийство Бориса Гузибета.

— Расписаться не забудь, — толкнул его под руку Боря — легко разогнулся и, пританцовывая, исчез в траурном зале.

— Я хотел бы поговорить с тобой об опасных привычках, — Отец усаживал воображаемого Буратино за стол напротив себя, наливал виски в тяжёлый тёмного хрусталя стакан.

Впереди была пустота, но отцу ничего не стоило мысленно воскресить деревянного человека, тем более, что диалоги подобные этому вели они с ним едва ли не в 666-ой раз: разве что обстановка была иной, или за окном время суток.

— Опасные привычки могут привести к преждевременной кончине: потому они и опасные. И в том-то коварство привычки, что даже курить бросить — можно, а вот ковыряться в носу — уже нет. Это я на тебя намекаю, дорогой мой. Когда-нибудь наковыряешь у себя из ноздрей серы, да фосфора: чиркнешь козявкой как спичкой — и сгоришь к ебеням. И курить ты тоже не бросил. Вчера в туалете пахло. Ты пытался набрызгать там одеколоном, но я всё равно учуял. И не говори мне, что это мои дети. Мои дети к дури не прикасаются. Они и курить-то не умеют. Мои дети — спортсмены, они увлечённые ребята. А ты — наркоман, извращенец, и ко всему деревянный: на хера ты мне, такой, спрашивается, сдался? К тому же похотлив, как сучка: всю семью мне развратил, паскуда. Ты нас всех во блуд ввёл, понимаешь ли?! — вскочив, Отец метнул стакан в стену, но он не разбился, ударив в нижний угол нарисованной печи и гулко покатившись по полу.

Усилием воли заставив себя отключиться от тяжкого навала повседневности, Степан Щорс не раз приходил к выводу, что он старается, по сути, впустую: все эти митинги за право на 40-кадневный отпуск, акции протеста, и даже отдельные провокации…

Без толку.

Профсоюз не шёл на попятную.

Уже погиб брат. А второй брат, Виктор, недавно очутился в дурдоме со странной болезнью, напоминающей одержимость.

Он загрыз насмерть девушку, приходившую убирать номер, арендуемый им в отеле. Частично съел её, разорвав горячее мясо зубами и, как был — весь в крови и с оттопыривающимися штанами — проследовал на reception.

На остановке такси его взяли.

Когда разбирали вещи покойного Брещика, обнаружилась записка следующего содержания:

Я, Вадим Брещик, настоящим подтверждаю, что являюсь не человеком, а засланным в биосферу Земли чужеродным организмом-лазутчиком, целиком подвластным воле своих хозяев.

Конкретный мой высочайший хозяин, сигеригор Боопто, является прямым наследником энергии Солнечной Системы. Помыслы его непостижимы разуму homo sapiens.

Сознавая ответственность возложенной на меня миссии, и являясь послушным солдатом Всесильного, я отрекаюсь от Яда и становлюсь беззащитен перед лицом Неумолимого.

Подпись: В. Брещик, дата, печать вымазанной в нечистотах подушечкой большого пальца.

Виктор Щорс, старший брат Степана, медленно листал книгу. Крики соседей по палате не отвлекали его: он весь был поглощён чтением.

К нему подсел Болислав Гряго, также попавший сюда за людоедство:

— Слышь, Вить. А я тут подумал: ну что за дрянь правит страной? Блядва какая-то… рвань, плебеи. Совершенно нет к ним у меня уважения. Импотенты. И всё у них импотентно, то есть, ничего не работает, не выполняет своих функций, понимаешь?

— Понимаю, Слав, — оторвался от книги Виктор, — но я, брат, тебе ещё худшую вещь скажу. Нас хотят завоевать инопланетяне. Понимаешь? Это не шутка. Это всерьёз. Они нас поработили: я понял это отчётливо, вот как вижу тебя. Они посылают сюда своих лазутчиков, понимаешь? Один из таких лазутчиков убил Стёпу, моего родного брата. У них есть своего рода сеть…

— Заговор? — переспросил Гряго.

— Это организация зомби… мёртвых людей, с внедрённой чужой энергией. Это не разумные существа, какими мы привыкли их понимать. Это своего рода ретрансляторы чужой воли: у них нет осознания своего отдельного «я» — они считают себя одним организмом. Они могут убивать друг друга без ощущения вреда себе. И они объединяются в группы. Объединяются в группы вокруг вожака. А вожак — это с виду что-то неприметное, что и всерьёз никто не воспринимает. Он может быть чучелом. Например, перед тем, как попасть сюда, я выследил одну такую группу — их вожаком является деревянная кукла, представляешь?

— Деревянная кукла?

— Да. Буратино. А Землю нашу называют они Страной Дураков.

— Маньяки с деревянной куклой?

— Они не маньяки, Слава. Они вообще: чужое.

— Мне Гриша статью по электронке прислал, — Отец протянул Наталье стопку листов А4, — почитай: обхохочешься.

— Про что там? — Наталья обнажила плечи, плеснула себе в бокал «хенесси».

— Про инопланетян. Здесь один учёный пишет: есть данные, что часть живущих на Земле людей на самом деле — инопланетные лазутчики. И Вадя Брещик туда попал.

— Вадим? Он же погиб?..

— Погиб. Но после него записка осталась, где он признаётся во всём. И называет даже Тайное Имя.

— Вслух говорил Тайное Имя?!

— Да, но скот слеп.

Отец встал, прошёлся по кабинету, поднял трубку внутренней связи:

— Аллё, Марин, позови ко мне Серёжу Татищева.

Мальчик вошёл через минуту.

Он был налысо брит, включая брови. Простой, но вдумчивый взгляд, жилистые руки, иссечённые шрамами.

— Серёжа, поздоровайся с Натальей Николавной.

— Здравствуйте, Наталь Николавна, — кивнут Серёжа.

Наталья приподнялась, и медленно стала снимать юбку.

Подросток смотрел на неё во все глаза. Видно было, что у него пересохло во рту.

— Смелее, — улыбнулся Отец, — смелее, Серёж… хочешь отыметь эту тётку, скажи? Ну, смелее.

Наталья извивалась, освобождаясь от колготок. Сняв, она кинула их пареньку в лицо. Серёжа ощутил на щеке сладкое прикосновение, точь-в-точь такое, как обожал он, водя лицом по похоронным венкам: шёлковое крыло коснулось ланит его. Только крыло венка было отстранённым, прохладным, — а сейчас он ощутил тепло и терпкий аромат.