Чтение онлайн

— Гляди — у него встал! — Отец аккуратно залез Серёже в ширинку и высвободил упругий, по-взрослому крупный член в состоянии эрекции.

Наталья подползла на коленях и, гнусаво мяукнув, лизнула.

Серёжа вздрогнул и счастливо оскалился.

Отец часто вспоминал Клавдию ласковым словом. Как она брала в рот. Как ела и как срала.

Он любил подсматривать.

Подсматривать и дрочить, затейник.

Затейник и недотрога.

Она встречала его, одевшись в рубище.

В рубище из пустяков и цифр.

Они еблись единожды в день, подолгу смакуя щекотку акта и дразня оргазм… и наконец он сдрачивал ей на ноги.

Её язык щебетал у уха, пальцы как паучьи ножки обрабатывали мошонку:

— Любо-любо-любо-лю, хуй-лю-лю, да хуй-лю-лю,

Любо-любо-любо-лю, хуй-лю-лю, да хуй-лю-лю,

Любо-любо-любо-лю, хуй-лю-лю, да хуй-лю-лю.

Соревнуясь на завтра

Пантелеймон, будучи жив, поучал иногда Кузьму:

— Ты, Кузя, главное — стратегической цели следуй. Будь настойчив, понимаешь? А иначе ты здесь не проживёшь. Здесь расслабляться нельзя: сразу в анус постучат.

Кузьма в это время обычно варил молоко.

Он слушал Пантелеймона в пол-уха и с сожалением думал: «Эх, наградит же судьба уёбком… что он мне там поёт? Постучат в анус… ведь если бы не он, так я уже завтра бы получил повышение и гормональную растаможку. А он еще лечить пытается, спортсмен-олимпиец. Тут, брат, и не таких видали. Я на корабле встретил одну гражданку, чьё тело было — сплошное дупло — зияющее дупло, говорю я вам. Зияющее дупло, истекающее сливками взбитого сока, чмокающее, пульсирующее, зовущее… Но это дупло — западня. В этом дупле нет мёда, медвежонок. Нет мёда, говорите? Что ж, хуже для вас: вас — то я и съем, и отрежу гениталии, и сварю их в медной кастрюле, и подам на стол с перцем и фруктовой подливой, и скажет мой старший сын:

— Бра-а-аво!

И на этом участь его свершится.»

Проскакал скелет в тишине дубрав, Накренились кресты на кладбище. Силу мощную во себя вобрав, Мы восстали: мы — вечно-страждущие. Недовольные, несогласные, В меру властные и опасные, В меру ласковы, в меру сумрачны, Дети улицы, крик во тьме ночной. Здравствуй, Солнышко, наше ясное, Наш король-палач одет в красное, Легион идёт: трепещи, кресты! Мы — солдаты бездн, мы — антихристы. Явим нашу власть треклятущую — И прольёмся кровью — на землю цветущую.

К концу первого года Боря с Серёжей значительно продвинулись в индивидуальном росте. Желая как следует подготовиться к выполнению своих целей, каждый из них записался в спортивные секции: Боря — в секцию самбо ГРУ, Серёжа — в секцию метания ядра. Серёжа ещё вдобавок посещал бассейн, и одновременно брал уроки стрельбы.

Боря тоже учился стрелять, но в комплексе с общей подготовкой на выживание. Одновременно они бойко изучили грамоту и основы юриспруденции, сносно постигли азы математики, впитали каплю физики, дыхнули химией (здесь их прежде всего интересовали яды; за ними — взрывчатка, и, наконец, наркотики).

Оба парня учились с удовольствием, целиком отдаваясь процессу, всей массой вливаясь в диалог «ученик — учитель», мощно расправляя хрящи проклюнувшихся крыльев и устремляя друг на друга победоносные взоры.

— Подожди-и-и, сука, — шипел, бывало, Серёжа, бросая солнечный зайчик лезвием раскрытой в боевом приветствии бритвы Боре в глаз, — я тебя угондо-ошу… — и он напрыгивал на соперника, стремясь исполосовать харю.

— Остынь, джигит, — вяло отмахивался Боря и, вдруг, ловко провернув корпус, неожиданно мощным хлёстом обутой в тяжёлые берцы ноги выбивал бритву — она отлетала, и лезвие её, отделившись от ручки, сверкало и порхало, словно серебряное перо, и все смотрели на него заворожено…

И невозможно было отвести взгляд.

В ту ненастную осень, когда шум дождя за окном заглушал стоны отдающейся отцу Натальи, Буратино подумалось:

Как относиться мне к жучку-древоточцу, что внедрился не так давно в подбрюшье и сладко теперь выгрызает простату? С одной стороны, испытываешь сладострастные ощущения от его работы… простаты не жаль: у меня всё тело — одна сплошная простата. Деревянная.

Но, с другой стороны, ведь он так это не оставит. Он отложит во мне яйца, прогрызёт ещё ходы. Вылупятся из яиц выкормыши его бренные. Продолжат грызть меня — и вот я порочен! Источён пороком, я рушусь червивой трухой в исчезающее завтра.

Допустим.

Но, что, собственно, из этого следует?

Давайте умирать красиво И в пылкой страсти колесе Пускай прольётся кровь как пиво Мы ждём на корточки присев Чего? Тепла бабла уюта Не доверяя никому И в пустоту идут минуты И туже врезался хомут Но в пустоте как в мёрзлой каше Вы все замрём в угоду дня Умрём конечно но помашем Балдой Троянского коня Говорящее лицо в твоих трусах Лик священный на надутых парусах Покурю и совесть моя просыпается ангел ёбаный в жопу кусается Музыкант из меня — говно кто же спорит И молодой жидишко влип в историю

Надорвался Виктор случайно, когда отжимался в зале на брусьях.

Основная тренировка уже закончилась, и закончились даже дружеские спарринги после. А Витя решил зачем-то еще на брусья, хотя явно уже был взмылен — вот и тряхануло. Зачем только себя насиловал?

Приказывал себе повиноваться на счёт «3» —

И оборвалося у него всё внутри.

Привет!

Я решил по мере возможности продолжить традицию утренних писем хотя бы из дома.

Сейчас идёт дождь, и погода такая гнусная… может, к рассвету небо прояснится?

Мне бы очень хотелось, чтобы небо для моей Птички всегда было ясным.

Хочу, чтобы сердце моей Птички билось всегда только от радости.

Мне главное — знать, что нужно сделать для этого, остальное неважно.

Совсем скоро понял Отец, что работать беспрерывно нельзя, что надо иногда давать себе отдых.

Летние каникулы были очень кстати.

Детей предполагалось разослать небольшими группками по самым отдалённым уголкам нашей Родины и оставить там без денег и документов. Единственное, что будет связывать их — татуировка в виде особой фигуры из молотков.

Дети должны будут натурализоваться и воссоединиться в условленном месте. Все препятствия, мешающие этой цели, должны быть ими безропотно уничтожены. Выдержавшие этот экзамен будут удостоены звания гейгобейго, и на память поимеют шрам особой формы.