Чтение онлайн

Печенье было сухим и рассыпчатым, с привкусом мёда. Я взял одно. Не потому что хотел есть, а потому что принять угощение значит принять приглашение к разговору. Отказаться — показать недоверие. Старый этикет, который одинаков в любом мире.

— Ты вырос, — сказала она, глядя на меня поверх чашки. — Когда я видела тебя в последний раз, тебе было десять. Тихий мальчик, который рисовал странные узоры на стенах и разговаривал сам с собой.

Узоры. Детские рисунки, которые Мира отметила как аномалию. Ребёнок из рода Повелителей духов рисовал то, что видел. Вопрос — что именно? Может, духов, которые его окружали?

— Я мало что помню из того времени, — сказал я.

Чистая правда — я вообще ничего не помнил, потому что это были не мои воспоминания. Но осколок души Алекса внутри ядра дёрнулся, когда я сел за этот стол. Что-то тёплое и тревожное шевельнулось на дне чёрного солнца.

Елена отпила чай. Её взгляд стал чуть жёстче.

— Ты пришёл не для того, чтобы навестить старую воспитательницу.

— Нет. Я пришёл узнать, кто я такой.

Она поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно, без единого лишнего движения. И посмотрела на меня другими глазами. Не испуганными, не удивлёнными, а скорее оценивающими. Взгляд человека, который решает, сколько правды может вместить собеседник.

— Прежде чем я хоть что-то скажу, — произнесла она, — мне нужно убедиться, что ты — это ты.

— Я это я?

— Именно. Мне нужно знать, что именно ты — Алекс Доу.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Твоя комната в приюте. Какой этаж?

Осколок Алекса качнулся в ядре. Образ всплыл сам — мутный, как отражение в грязной воде.

— Третий, — сказал я. — Угловая, рядом с лестницей. Окно выходило на…

Образ проявлялся медленно, словно фотография в проявителе.

— На дерево. Большое дерево с кривым стволом, на которое я постоянно лазил, хотя вы запрещали.

Тень улыбки скользнула по её губам. Первая трещина в стене.

— Каштан, — сказала она тихо. — Ты упал с него в четыре года и сломал руку. Ревел так, что соседи вызвали полицию. А потом через неделю полез снова.

Ещё один образ. Боль в левом предплечье — острая, детская, от которой хочется кричать. Запах мази и бинтов. Белые стены кабинета. И руки — большие, тёплые руки, которые держали его крепко, но не больно, пока врач накладывал гипс. Голос: «Тише, маленький. Тише. Я здесь».

Её руки. Её голос. Осколок Алекса на дне ядра засветился так ярко, что чёрное солнце дрогнуло.

— Это были вы, — сказал я. — Вы держали меня, пока мне гипсовали руку.

Елена отвела взгляд. На мгновение, не дольше. А потом снова посмотрела на меня. Стена не рухнула, но кирпичи зашатались.

— Хорошо, — сказала она. — Ты действительно Алекс. Или то, что от него осталось. Думаю, у тебя много вопросов.

Интересная формулировка. «То, что от него осталось». Она видела больше, чем показывала? Или просто чувствовала, что восемнадцатилетний парень перед ней — не тот мальчик, который лазил по каштанам? Серый Совет обучает своих людей видеть то, что скрыто. Она вполне могла быть из тех, кто читает по глазам не хуже, чем слабая Зрящая.

— Ещё как.

— Для начала расскажите, что за мужчина привёл меня в приют?

Ответом мне была её улыбка.

— А кто тебе сказал, что тебя привёл мужчина?

— Что вы имеете в виду? В записях указан именно мужчина.

— Интересно, как это тихий мальчик из приюта получил такую информацию? — Её улыбка теперь напоминала оскал хищника.

— У меня есть друзья, и они сказали, что в защите баз данных приюта дырок больше, чем в ином сыре.

— И как любой сыр, он может оказаться в мышеловке, но иногда котёнок суёт свои лапки в мышеловку.

— Не понимаю.

— Ты мальчик, которого я назвала Алексом. Если бы не это, то лежать бы тебе сейчас с пробитым виском, а я бы потом замаливала этот грех. Ведь грешно проливать кровь в праздник. — Как всё интересно. Грешно не убивать. Грешно убивать именно в определённый праздник.

— Я вас не понимаю.

— Догадываюсь, поэтому слушай внимательно. Самое главное: тебя зовут не Алекс, — сказала Елена. — Когда тебя принесли в приют, у тебя не было ни фамилии, ни документов, ни каких-либо объяснений. Только имя — Алистер.

Осколок души на дне ядра вспыхнул. Но не болью или яростью, а неким узнаванием. Так тонущий хватается за верёвку — рефлекс, который старше разума.

— Я записала тебя как Алекса Доу, — продолжила Елена. — Потому что мне приказали. — Она помолчала. — Нет, не приказали. Попросили, но так, что отказать было нельзя.

— Кто попросил?

— Твоя мать. — Она молча смотрела на меня, давая мне время осознать её слова. Алекса Доу, нет, Алистера, принесла в приют мать, а не какой-то мужчина. От этой мысли ядро едва заметно пульсировало.

— Она пришла ко мне за две недели до того, как ты был зарегистрирован. — Елена обхватила чашку обеими руками, и её крепкие пальцы побелели от давления. — Поздно вечером, одна, без охраны. Шёл дождь, и она промокла до нитки, но ей было всё равно — единственное, что она укрывала, был ты. Я открыла дверь и увидела женщину, от которой хотелось одновременно преклонить колени и отшатнуться. Я не сразу поняла, кто она, пока не увидела её руки. Татуировки от запястий до локтей, спиральные узоры, вплетённые в кожу. Язык предков, который знают только жрицы. Бандури не прячут свои знаки. Они носят их открыто, потому что каждая линия — это клятва, данная Триединой.

Небо, опять приграничные марки. Бандури — жрица Триединой, богини, которую чтили в приграничных марках. Мира упоминала Триединую в разговоре. Гремлин клялся ею. Приграничье было пропитано этой верой, как губка водой. И похоже, жрицы Триединой были не просто служительницами культа, они ещё и обладали почти мистической властью над людьми.

— Вы из приграничных марок, — сказал я, и это был не вопрос. Мозг работал в ускоренном режиме, и теперь я видел многое из того, что раньше не видел. Астральщики, что призываются под зелёные знамёна Пен-Искаров в марках приграничья. Слова Дэмиона о разрисованных воинах. Сказки бабушки Миры и стая духов вокруг Алистера.

— Именно, Алистер. И отказать бандури для меня значит отказать самой Триединой. Это грех, который не смоет ни одна молитва. Пока жива хоть одна бандури, рощи помнят, как говорить с людьми. А значит, наша кровь не прервётся.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Я не торопил. Есть вещи, которые нельзя рассказывать быстро.

— Она была молодой. — Голос Елены стал тише. — Может, двадцать пять. Может, моложе, а может, и старше. Красивая. Такой красоты, от которой мужчины теряют разум, а женщины начинают ненавидеть. Тёмные волосы до пояса, серо-зелёные глаза…