Чтение онлайн

Из-под байка торчали ноги в замасленных ботинках, одна из которых была до сих пор в шине. Раны от когтя твари заживают медленно, зато стабильно.

— Гремлин.

Раздался стук ключа о металл, и тут же отборная ругань. Потом ноги задвигались, и из-под байка выехал невысокий жилистый мужик с масляными разводами на лице, которые придавали ему сходство с боевым раскрасом. Хотя, учитывая его происхождение, может, это и был боевой раскрас.

— Мертвец? — Он сел, вытирая руки тряпкой. — Какими судьбами?

— Мне нужен твой совет. — Я присел на перевёрнутый ящик напротив. — Я в некоторой растерянности.

Гремлин посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Потом встал и, хромая, подошёл к холодильнику, который явно пережил не одну войну, открыл его и достал две банки пива. Одну протянул мне. Вторую вскрыл сам.

— Рассказывай.

Пиво было дешёвым, холодным и на вкус — как разбавленная лошадиная моча. В общем, по моему мнению, такое же, как и большинство сортов пива: вино куда вкуснее. Целитель во мне привычно отметил состояние Гремлина: бледнее, чем в прошлый раз, нога заживает, но медленнее, чем должна. Рана от когтя D-класса твари — такие штуки не прощают небрежности. После разговора нужно будет посмотреть, в чем проблемы.

— Я сегодня ездил к воспитательнице из приюта. Она постриглась в монахини, живёт в монастыре Святой Агнессы.

Я отхлебнул пива.

— Она рассказала мне кое-что о моём прошлом.

— И?

— Моё настоящее имя не Алекс.

Гремлин не шевельнулся, но пальцы на банке чуть напряглись.

— Меня зовут…

Я попытался воспроизвести акцент Елены. То, как она произнесла имя — с мягким раскатистым «р» и ударением на втором слоге, с придыханием в конце, от которого имя звучало как шёпот ветра в листве.

— Алисте-эр.

Получилось плохо. Как если бы медведь попытался петь колыбельную. Акцент Елены шёл откуда-то из глубины горла, из места, которое мой рот просто не знал, как использовать.

Гремлин моргнул, а потом поставил банку на верстак. Медленно и очень аккуратно.

— Алистер, — произнёс он.

Правильно. Точно так же, как Елена. Тот же раскат, то же придыхание, то же ударение. Звук, который рождается не в горле, а в груди, и выходит через губы как дым.

И вот тут я увидел, как изменилось его лицо. Он не улыбнулся, а скорее начал светиться от удовольствия. Глаза, секунду назад усталые и настороженные, вспыхнули так, словно кто-то включил лампу внутри черепа.

— Клянусь Триединой, — сказал он тихо. — Мертвец. Так ты из наших, парень. Это лучшая новость за весь проклятый год.

Я поставил банку рядом с его.

— Я не понимаю, что значит «из ваших».

— Не из «ваших». — Он поднял палец. — Из наших. Ты такой же дикарь, как и я. Из тернового венца.

— Гремлин. Я вырос в приюте. Я не знаю, что такое терновый венец. География никогда не была моим любимым предметом.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, зачем небо голубое. С терпением и лёгкой болью.

— Сядь поудобнее, Мертвец. Это длинная история, и она начинается с вопроса: ты знаешь, как устроена империя?

— Нам рассказывали, что она разбита на графства. Пятьдесят шесть штук, разбитых на двенадцать провинций. Император наверху, под ним четыре палаты.

— Вот что значит хреновое образование — даже разобраться в устройстве родной страны не могут.

Гремлин вытер руки о штаны и сел на табурет, вытянув больную ногу.

Э, нет, брат. Как устроена моя империя, я могу рассказать тебе с закрытыми глазами и сказать, какой из министров ворует больше положенного, но память Алекса просто кричала, что учебники, по которым он учился, подвергались какой-то чудовищной цензуре.

— Я тебе на пальцах объясню. Вокруг нас полно врагов. Поэтому графства в центре империи. Богатые, сытые, с дорогами, школами и тёплыми сортирами. Вэйхолл — одно из них. Не самое богатое, а если быть честным, одно из беднейших, но это всё мелочи. Здесь живут графы, виконты, бароны — люди, которые получили титулы от императора и служат ему. Понятно?

— Понятно, я это знал и так.

— Не перебивай. Империя — это рваный круг. В центре — столица и графства. А по краям — марки. Земли, которые лежат между империей и тем, что за ней. Дикие земли, разломы, твари, княжества, которые не признают имперскую власть. Марки — это щит… — он поморщился, — нет, не щит. Марки — это забор, за которым живут звери. И чтобы звери не лезли через забор, на нём сидят сторожевые псы.

— Маркграфы.

— Именно. — Гремлин кивнул. — Маркграф — не то же самое, что граф. Граф получил титул от императора. Его земля изначально подарок короны, и лишь потом наследуемая. Его власть — от трона. Маркграф же — это бойцовый пес, который должен защищать свою землю, и за это он получает привилегии. Сейчас по-настоящему диких марок осталось пять. И именно они сохранили свои обычаи и языки.

Он хлебнул пива.

— Маркграфы сохраняют свои земли, свои законы, своих богов. Взамен — защищают границу и приходят, когда император зовёт. Марки — это копьё империи.

Гремлин посмотрел мне прямо в глаза, и выражение его лица стало жёстким, как тот хитин, что я срезал с лапы вожака.

— Копьё империи — это не метафора, парень. Это кровь. Маркграфы приграничья проливали кровь за империю столько поколений, что их кости стали частью земли. Земля помнит. Рощи помнят. И когда маркграф умирает, его хоронят не в склепе, а в роще. Потому что его кровь должна вернуться туда, откуда пришла.

— А терновый венец?

— Так называют марки обычные люди. — Гремлин усмехнулся, но без веселья. — Потому что мы окружаем империю как терновый венец окружает голову. Защищаем, но колем. Империя нас не любит. Графы считают нас дикарями. Церковь Озарённого считает нас еретиками, потому что мы молимся Триединой, а не их позолоченному. Гильдия считает нас помехой. Но когда из разлома лезут твари — кого зовут первым? Не графа с его красивыми солдатиками. Зовут маркграфа и его людей, у которых кровь на руках не высыхает.

Он замолчал. Допил пиво. Смял банку одной рукой и бросил в ведро у двери. Попал.

— Имя Алистер — это имя марки. Так называют детей только у нас. В графствах его не встретишь. Когда ты его произнёс — криво, как баран блеет, уж прости — я сразу услышал. Это наш язык, Мертвец. Ну или то, что от него осталось.

— А ты? Ты служил маркграфу?

— Я служил империи. — Он произнёс это ровно, без гордости и без горечи. — Шесть лет артиллерийской разведки. Группа «Ястреб». Но до армии я жил в марке, как и мой отец, и его отец. Знал рощи, знал обряды, знал, когда луна правильная для сбора трав, а когда — для крови. Потом ушёл, потому что молодой и дурной. Хотел мир посмотреть. Посмотрел. — Он постучал по шине на ноге. — Мир оказался с когтями. В нашем языке Алистер изначально было титулом, даруемым только тем, кто спас людей от нашествия тварей.

Уже прогресс: круг, откуда предки Алекса, сузился до тернового венца, а всего-то стоило выслушать болтливого механика.

Я возвращался в школьный флигель в некоторой задумчивости. Мы проговорили с механиком до самого вечера. Поняв, что я его земляк, он открылся с совершенно другой стороны и куда проще стал относиться ко мне. Я проверил его ногу и сделал чистку раны, в которой снова пыталось начаться нагноение, но немного некроэнергетики в правильной пропорции — и воспаление спало. А Гремлин в это время продолжал рассказывать.